Buch lesen: "Подлинная царица. Воспоминания близкой подруги императрицы Александры Федоровны", Seite 2
Глава 2
Мои детство и отрочество в Ревовке и в Крыму были тихими и мирными. Я любила Ревовку и, всякий раз, отправляясь к дяде в Ливадию, брала с собой немного земли из того места, которое считала самым родным.
Большими событиями становились приезды моего дяди Д.Л. Хорвата из Сибири – раз в год он навещал бабушку. Он возглавлял различные участки Сибирских железных дорог; его политическое положение примерно соответствовало посту вице-короля Ирландии. Внешне он был типичным Хорватом: высокий, с глубоко посаженными добрыми глазами. Кроме того, он был очень умным. В ожидании его приезда (он добирался до Ревовки не раньше 3 часов ночи) я не ложилась спать. Помню, как мы вместе встречали рассвет. Трогательно было наблюдать за его встречами с бабушкой. Они были очень близки, я же считала его своим самым большим другом и самым любимым дядюшкой.
В школу я не ходила. Моим первым наставником был священник, но, поскольку я с трудом говорила по-русски (дома мы говорили по-французски), а он не знал французского, я почти не двигалась в учении. Позже за меня взялась гувернантка-англичанка мисс Райи; по-моему, она считала нас очень отсталыми. Старый дом по ночам обходил сторож; его прерывистый кашель и тяжелая поступь в каком-то смысле заменяли мне колыбельную. Всякий раз перед тем, как отправиться на лодке в соседний городок, сторож «вызывал» бабушкину горничную весьма любопытным способом. Он был неграмотным крестьянином, и время как таковое ничего для него не значило. Постучав в окно горничной, он сообщал, что на небе взошла такая-то звезда. Благодаря таким нехитрым подсчетам она знала, сколько еще времени ей можно оставаться в постели.
Зима в Ревовке была восхитительным временем года; я обожала наряжаться и кататься в старинных санях, расписанных цветами и обильно позолоченных. Более современные сани, с коврами и медвежьими полостями, казались мне далеко не такими красивыми. Англичане всегда отождествляют поездки на санях с волками и воображают, что в России поездки зимой сопряжены с опасностью для жизни. Волков давно никто не боится; сейчас они водятся только в тех местах, где нет людей. Правда, в Ревовке сохранилась традиция вешать фонари у входа в конюшню, чтобы отпугивать волков! Однажды я все же встретила волка, гуляя в парке. Так как я никогда не видела волка вблизи, то приняла крупного серого зверя за собаку. Я позвала его и побежала к нему, желая лучше познакомиться, но зверь просто посмотрел на меня недружелюбными зелеными глазами, а потом развернулся и потрусил в другую сторону. Вернувшись домой, я описала встречу со странным псом. К моему величайшему удивлению, рассказ мой вызвал всеобщее волнение. Выслали поисковый отряд, который должен был осмотреть следы на снегу. Они оказались типичными для волка, но к тому времени наш гость давно убежал.
Уже во времена моего детства недовольство в России нарастало, приближая революцию. В 1905 году, когда я гостила в Ливадии у дядюшки, управляющего императорскими имениями в Ялте, мы довольно быстро узнали, какими методами пользовались революционные агенты. Сейчас уже общеизвестно, что почти все семена революции были посеяны в Ялте, но тогда страшно было смотреть на лодки с красными флагами и слышать звуки «Марсельезы», плывущие над водой, – дядя запретил любые политические собрания на суше. Однажды кто-то разбил и сбросил на землю золотых орлов, отмечавших императорские владения; сочли, что за актом вандализма стоят евреи и самые отчаянные студенты. В то время в Крыму усиливались волнения; вскоре выяснилось, что революционеры поставили печатные станки в Ореанде, пришедшей в упадок резиденции великого князя Константина Николаевича. Однажды я подбила своих двоюродных братьев пойти туда со мной. Гулять там запрещалось, но мы решили, что возможное наказание оправдано исследованием тайных подземных ходов, которые мы сразу же начали искать. Повернув в какой-то коридор, мы вдруг услышали вдали голоса. Перепугавшись до полусмерти, остановились. Что делать – бежать назад или поискать источник звука? Любопытство победило, и мы осторожно зашагали вперед, пока темноту не осветило пламя большого костра. Решив, что перед нами вход в ад, мы тут же убежали. Рискуя быть наказанными, мы рассказали дядюшке о местонахождении «ада». Да, в некотором смысле то место в самом деле оказалось адом: оказалось, что мы нашли подпольную типографию. Так стало ясно, что почти вся подрывная пропаганда готовилась в Ореанде.
В 1905 году начались беспорядки. Многие утверждали, что еврейские погромы начались после того, как солдаты, возвращавшиеся с войны, впадали в буйство и безжалостно расправлялись с евреями.
Моя мать, которая во второй раз вышла замуж за офицера, чей полк был расквартирован неподалеку от нас, узнала о беспорядках, когда мы собрались возвращаться в город. Вначале она не верила слухам, но потом убедилась, что очевидцы не преувеличивали. Навстречу нам бежали люди, которые пытались спрятаться в полях. Добравшись до города, мы застали его в разгар беспорядков. Окна были разбиты, еврейские магазины разграблены, а предводители мятежников, не обращая внимания на протестующих иудеев, выносили их товары и раздавали толпе. Особым спросом пользовались черные и белые молитвенные одеяния, так как считалось, что, носимые непосредственно на теле, они защищают от малярии.
На следующий день, гуляя в парке, я подошла к ограде, за которой шла общедоступная дорога, и буквально оцепенела, услышав ужасные заявления прохожих.
– Начали с евреев, – говоривший употребил непечатное слово, – но подождите следующего раза. У нас есть приказы; скоро настанет черед помещиков!
Неизвестный не преувеличивал. Через несколько дней вокруг Ревовки с террасы мы видели пожары. Их круг разрастался. Хотя крестьяне предупреждали, что Ревовка, скорее всего, пострадает следующей, в тот раз мы избежали опасности. Одним из первых уничтожили дом помещицы Чеботаревой, которая поддерживала революционеров. Позже ее сослали в Сибирь – какая ирония судьбы!
После того как страсти улеглись, созвали Государственную думу; впервые в парламенте встретились представители всех классов и сословий. Для усмирения бунта прислали войска; многих солдаты пороли розгами. Наши крестьяне не входили в число бунтовщиков. Хотя тогда я была девочкой, меня коробило при одной мысли о том, что можно пороть человека розгами; мне казалось, что мы как класс повинны в существовании многих зол и в наших силах постараться их исправить. Порка считалась самым действенным и понятным противоядием от бунта. Англичане считают порку варварским наказанием… И все же эти экзекуции оказались пустяком по сравнению с теми дикими и утонченными пытками, которые позже применили выпоротые к тем, кто их порол.
Впрочем, вскоре мое внимание отвлеклось от бунта и наказания. Мы с бабушкой поехали в Петербург для подготовки моей свадьбы. Когда меня представляли ко двору, я уже была помолвлена. Моим женихом стал капитан Карл Ден; его предки-шведы поселились в северных провинциях во времена крестовых походов; главным образом, члены его семьи были военными или государственными служащими. Капитан Ден принимал участие в подавлении боксерского восстания в Китае; во время осады Пекина он защищал посольства и стал первым офицером, который забрался на стену Запретного города. За свою службу он был награжден орденом Святого Георгия, а послы разных стран, представленных в Пекине, ходатайствовали о его награждении орденом Почетного легиона.
По прибытии в российскую столицу Ден был представлен императору, который назначил его офицером на яхту «Штандарт» и в Гвардейский экипаж, представителей которого отбирали из разных полков. Многие из них были удостоены личной дружбы императора.
Маленький цесаревич и великие княжны очень полюбили капитана Дена и часто играли с ним. Дети прозвали его Пекинским Деном. И император, и императрица проявили живейший интерес к его помолвке. Императрица сказала моей бабушке, что желает лично познакомиться со мной.
Официально о моей помолвке объявили в 1907 году, но мы ждали в Петербурге месяц, прежде чем императрица приняла нас. Великая княжна Анастасия заболела дифтерией, и императрица ухаживала за ней в петергофском дворцовом комплексе «Александрия». Там она изолировала себя от остальных членов императорской семьи, пока опасность не миновала.
Как хорошо я помню эту первую встречу с той, кого мне суждено было так преданно любить и чья неизменная дружба стала источником моей величайшей радости! Однажды июльским утром мы с бабушкой прибыли на станцию Петергоф, где нас ждали мой жених и придворная карета. Я буквально дрожала от страха и была так взволнована, что почти не обращала внимания на Карла!
Мы прибыли в «Александрию», но, поскольку императрица еще боялась заражения, решено было, что меня представят ей в зимнем саду рядом с дворцом. Нас приняла гофмейстерина княгиня Голицына, как будто сошедшая со старинного портрета; из-за ее приверженности правилам все дрожали от страха, боясь самых незначительных нарушений этикета. Но к нам она отнеслась очень любезно и по-доброму; мне показалось, что мое простое белое платье от Бризака и шляпка, украшенная розами, заслужили ее одобрение. По пути через парк к зимнему саду я заметила в одной из аллей даму невысокого роста с наивным детским личиком и большими умоляющими глазами, которая остановилась и пристально посмотрела на меня. Она выглядела так по-детски, что была похожа на институтку. Той дамой была Анна Вырубова, чье имя позже начнут отождествлять с именем Распутина и чья дружба с императрицей вызвала столько неоправданных слухов и скандальных историй.
Я с интересом посмотрела на нее в ответ, и мы проследовали за княгиней в зимний сад, чудесное место, полное тропических растений, цветов и пальм. Он был очень похож на райский сад – по крайней мере, я так думала, пока не увидела прозаически удобные садовые стулья, игрушки и кукольный домик. Тогда я поняла, что передо мной не райский, а вполне земной красивый сад.
Наконец, медленно ступая среди пышной зелени, к нам приблизилась высокая и стройная фигура. Это была императрица! Я смотрела на нее во все глаза, преисполнившись восхищения. Я не ожидала, что она окажется даже вполовину такой красивой. Никогда не забуду ее красоты, какую я увидела тем июльским утром, хотя со мною навсегда ее образ, исполненный печали, – трагическое и священное воспоминание.
Императрица была вся в белом; лицо закрывала тонкая белая вуаль. Когда она волновалась, ее обычно бледное лицо покрывалось бледно-розовым румянцем. Волосы у нее были рыжевато-золотистыми, глаза – ее бесконечно трагические глаза – синими, а фигура гибкой, как ивовый прутик. Помню, что на ней были великолепные жемчуга, а ее бриллиантовые серьги переливались разноцветными искрами всякий раз, как она шевелила головой. Я обратила внимание на ее простое колечко с эмблемой свастики, ее любимым символом; позже свастика дала повод к многочисленным пересудам. Невежды, не знавшие, что этот символ на самом деле для нее значит, торжествующе говорили о ее склонности к оккультизму.
Княгиня Голицына сразу же оставила нас; императрица протянула руку бабушке и мне для поцелуя; затем с любезной улыбкой и добротой во взгляде она предложила нам садиться и, повернувшись к капитану Дену, спросила:
– Когда состоится свадьба?
Мое волнение исчезло. Я больше не боялась; более того, застенчивой казалась императрица, но, как я выяснила позже, она всегда стеснялась незнакомцев, что было свойственно также ее кузине, принцессе крови, герцогине Файф. Однако в Петербурге такую застенчивость не оценили; ее сочли «немецким высокомерием»! Именно высокомерной ее часто называли некоторые современники-англичане.
Императрица довольно долго беседовала с бабушкой; ей не терпелось услышать последние новости о великой княгине Елизавете Федоровне; затем она обратилась к моему жениху, и я заметила, что она говорит по-русски с сильным английским акцентом. Потом, заметив, как я робею, она обратилась ко мне. Казалось, ее порадовал мой живой интерес к кукольному домику.
– Где вы собираетесь провести медовый месяц? – спросила она, и в ее голубых глазах замелькали озорные огоньки.
Мы рассказали ей о своих планах.
– Ах! Очень надеюсь, что скоро мы с вами снова увидимся. Я довольно одинока, сейчас мне нельзя видеться с мужем и детьми. Буду очень рада, когда утомительный карантин закончится и мы сможем снова быть вместе.
Наша беседа продолжалась гораздо больше получаса. Императрица говорила с бабушкой и со мной по-французски и не пыталась общаться по-немецки; затем она встала. На прощание мы снова поцеловали ей руку.
– Мы с вами очень скоро снова увидимся, – повторила она. – Пожалуйста, дайте мне знать, когда вы вернетесь.
Я вернулась в Петербург вне себя от радости. Моя радость не была связана с мирским удовольствием человека, которого представили императрице. Источник у нее был другой. Я инстинктивно почувствовала, что обрела друга, которого могу любить и который, как я надеялась, возможно, полюбит меня! Я так устала от своих эмоций, что, приехав домой, сразу же, не сняв платье от Бризака и шляпку с розами, бросилась на кровать и крепко проспала до четырех часов пополудни.
Два месяца спустя нас обвенчали в доме моей тетки в Ливадии.
Перед нашим отъездом в Крым император принял капитана Дена, благословил его и подарил красивую икону в резной золоченой и серебряной раме. Императрица также подарила ему икону, а в день нашей свадьбы мы получили от императорской четы телеграмму с пожеланием счастья. Как оказалось впоследствии, их телеграмма вызвала бесконечные пересуды и послужила поводом для мелкой зависти, так как телеграф, находившийся тогда в зачаточном состоянии, полагалось использовать лишь для важных официальных сообщений.
Медовый месяц мы провели на Кавказе и прожили три недели в горах, среди виноградников. Казалось, в осенний сезон на всем лежит яркая разноцветная мантия. Буйство и роскошь природы заворожили меня. Я требовала, чтобы мне рассказывали все местные легенды и, вместе с крестьянами, верила, что ночью можно услышать копыта кентавра, которые грохочут по перевалам. Гагры стали идеальным местом для медового месяца, и мне было по-настоящему жаль возвращаться в мою любимую Ревовку, хотя бабушка и ее арендаторы устроили нам поистине королевский прием.
Ревовка находилась в пятнадцати милях от ближайшей железнодорожной станции, но всю дорогу к нашей усадьбе освещали горящие бочками со смолой, а за каждым поворотом дороги нас встречали хлебом и солью. Думаю, не стоит и говорить о том, что поездка немного затянулась. Гвоздем программы стала пара волов, подаренных нам в конце пути!
Моя семейная жизнь началась при самых благоприятных обстоятельствах. Карл обещал мне, что всегда останется в личной охране императора, а я подсознательно верила, что мое будущее тесно связано с жизнью царской семьи. Такое чувство возникло вовсе не благодаря какой-то житейской мудрости. Я не думала о материальных благах, которые мы могли приобрести, пользуясь хорошим отношением императора к моему мужу. Моя первая встреча с императрицей повлияла на меня самым неожиданным образом. Хотя мне казалось, что нелепо связывать какую-то мысль о горе с тем лучезарным видением в зимнем саду, я тем не менее испытывала в связи с ней сильное ощущение обреченности. Время доказало, что мое предчувствие оказалось верным.
Нашим первым домом стала квартира в Аничковом дворце, где обитала вдовствующая императрица Мария Федоровна; там же была расквартирована гвардия. Позже мы переехали в Царское Село. Наш дом находился непосредственно напротив дворца и неподалеку от казарм. Офицеры Гвардейского экипажа выглядели весьма живописно, поскольку каждый носил форму того полка, из которого его отобрали. Общей формы не было; служба в Гвардейском экипаже сама по себе считалась большой честью.
Когда муж находился на дежурстве, я часто гуляла в большом Царскосельском парке. Дворец построили при Екатерине Великой; там проходили все важные приемы. Царская семья жила в Александровском дворце, белом здании, выстроенном в неоклассическом стиле; во дворце имелось четыре подъезда. Первым пользовались исключительно их величества, еще два открывали во время приемов, а через четвертый подъезд во дворец попадали придворные. Дворец был со всех сторон окружен парком, в котором имелись красивый декоративный пруд, Китайский павильон и мостик, соединявший Малый парк с более обширным Дворцовым.
Будучи молодой замужней женщиной, наделенной многочисленными добрыми родственниками и друзьями, я вскоре заняла место в петербургском обществе. Жизнь в 1907 году, через год с небольшим после окончания Русско-японской войны, нельзя было назвать веселой, поскольку многие семьи еще находились в трауре, и те, кто ждал от двора веселья, были разочарованы – никаких увеселительных приемов не ожидалось. Императрица считала, что война окончилась слишком недавно, чтобы устраивать какие-то увеселения; она была совершенно искренней в своем убеждении, однако ее позиция не встретила всеобщего одобрения. Считалось, что русская императрица принадлежит не себе, а обществу. Ее долг – просто выступать величественной резной фигурой на корабле удовольствий! Война закончилась, и высшему обществу не терпелось вернуться к нескончаемому кругу пустых развлечений.
Петербургское общество делилось на многочисленные кружки; свои группировки существовали при каждом великокняжеском дворе, из которых самым веселым, пожалуй, был двор великой княгини Марии Павловны, вдовы великого князя Владимира Александровича. Великие князья в целом жили весело и беззаботно; все они были очень красивыми – настоящими героями романов. Многие из них питали особое пристрастие к Императорскому балету, точнее, к балеринам.
Даже в 1907 году такое существование обходилось недешево – ведь тогда жизнь в Петербурге была довольно скучной! Каждое воскресенье публика ходила в балет, а по субботам во Французский театр – важное место встреч, где можно было увидеть изысканные декольтированные туалеты и обилие украшений! После спектакля полагалось перемещаться в ресторан Кюба или в «Медведь», где ужин скрашивал чудесный румынский оркестр. Раньше трех часов ночи никто даже не думал уходить из ресторана, а офицеры обычно засиживались до пяти утра! Время от времени, возвращаясь домой под утро, я сравнивала восход в Ревовке с восходом в Петербурге; небо окрашивалось в те же жемчужные, розовые и серебристые тона, только рассвет на юге России не высвечивал полет людей-бабочек, которые спешили опалить крылышки в пламени удовольствий. Я была достаточно молода, чтобы наслаждаться жизнью, но временами наша безудержная веселость, казалось, таила в себе скрытую угрозу.
Языком общения в петербургском высшем обществе считался английский; на нем неизменно говорили при дворе и, хотя когда-то было модно иметь немецких нянь, в 1907 году нанимали только англичанок. Многие русские, не знавшие английского языка, говорили по-французски с английским акцентом! Популярным местом был торговый центр «У Дрюса», где принято было встречаться с друзьями, покупать английское мыло, парфюмерию и платья. Привычка к «Дрюсу» главным образом исходила от двора, где особенно любили все английское. В Петербурге имелись также еврейская община и мир «высоких финансов», однако с нами они не соприкасались.
Главным развлечением сезона после Русско-японской войны считались благотворительные базары. Великая княгиня Мария Павловна всегда устраивала такой базар в Дворянском собрании, огромном здании, куда стекались представители высшего общества. На базарах продавались красивые и дорогие безделушки. Великая княгиня Мария Павловна (немецкая принцесса по происхождению) занимала центр зала и торговала за собственным столом. Она была статной, великолепно выглядевшей дамой, хотя и не такой красивой, как жена великого князя Кирилла Владимировича, которой я время от времени помогала торговать. У каждой великой княгини имелся собственный стол, и расположение столов соответствовало положению в обществе их хозяек. Благотворительные базары считались важными светскими событиями; дамы щеголяли туалетами, и считалось вполне обычным трижды переодеваться в течение дня. Сильно пахло духами, всюду были расставлены цветы, а уставшие продавщицы время от времени освежались шампанским лучших марок.
У императрицы в Дворянском собрании имелся свой стол, и однажды я торговала за ним. Многие вещи она делала собственными руками, а не заказывала в Париже или Лондоне. В этом проявлялась ее безыскусная простота; она была верна себе, оставаясь истинной внучкой королевы Виктории. Императрица разделяла любовь к шитью королевы Марии Английской и, как и она, вязала к благотворительным базарам красивые шерстяные вещи.
