Кучер пригласил нас садиться.
Мы забрались в карету.
Поехали.
Притихшая Маша завороженно следила за кучером, за крупом коня, переводила глазёнки на карету, колёса, кожаную обивку сидений, мы бесшумно катили по улочкам…
Сказочный сюжет для рисунка.
И снова солнце! Просто невероятно! Как повезло с погодой! Весь день были на пляже, купались. Вода – лазоревая, прозрачная, тёплая.
– Я плыву! – радовалась Маша. – Я научилась плавать!
В отель возвращались по берегу, смотрели, как солнце садится.
– Но как же, – поражалась Маша, – если оно растаивает в море, то завтра…
– Оно снова взойдёт. Оно не тает, оно просто закатывается за горизонт.
– Я знаю, я смотрела фильм по телевизору, там тоже говорили: горизонт.
Хорошая память у Маши. Всё запоминает, что видит и слышит. Узнаёт «в лицо» на фотографиях храм Аполлона в Сиде, амфитеатр. К Гераклу и к Зевсу относится как к родным, обожает маленького проказника Гермеса:
– Нануся, смотри, я кто? Я лечу!
– Крылатый конёк?
– Нет, смотри, у меня сандалики. На них крылышки. Значит, я кто?
– Гермес?
– Да! Когда он был маленький!
И понеслась.
Эти ножки в сандаликах…
Дочка написала:
«Дорогие наши! Поздравляем и вас с Николаусом! Надо же, как здорово, купались! А здесь +4… Я простыла, плашмя лежу».
Маша выбрала красивую открытку и попросила написать родителям:
– Я желаю вам прекрасного дня для лежания и выздоровления и красивого дня для работы.
Вот это да! Снова купались!! Весь день провели на пляже, весь день играли с дочкой хозяина пляжа, её зовут Dolunay, хозяин объяснил, что оно означает: «Полная луна». Чем мы только ни занимались! И печенье пекли, и единорога купали, и каналы прокладывали, пили чай, благодарили:
– Чок тешекир эдерим!
Девочка хохотала, не понимала, что мы говорим. А мы, кроме «большое спасибо», ничего по-турецки не знали. Объяснялись с ней руками-ногами и отлично находили общий язык.
Когда из громкоговорителей на мечети понёсся протяжный призыв к молитве, Маша сказала:
– Это Аллах поёт.
Девочка повторила:
– Allah.
– Нет, Маша, это мулла возносит молитву Аллаху.
– Да-да, я забыла, они… я забыла, кто…
– Мусульмане.
– Да, у них Аллах, а у нас Бог.
Девочки умчались, а вечером Маша спросила:
– А знаешь, почему сегодня хорошая погода?
– Почему?
– Я утром вышла на балкон и попросила Аллаха, Бога и Зевса, чтобы он все тучки разогнал.
Ах вот почему!..
Мы проголодались, и Маша стала раздумывать, что на ужин возьмёт:
– Я залюбила каламари!
– Ой, и я! Я тоже люблю кальмаров.
– И деда! Djeda! Isst du gern Calamari?
– Tintenfisch? Natürlich. Ich mag alles, was meine liebe Frau und meine liebe Puppi mögen25.
Маша удивилась:
– Деда – твой муж?
– Да, а я его жена. Твой папа – муж мамы, а мама – его жена.
– А мой муж где?
– Ты ещё маленькая. Вырастешь, и будет у тебя муж.
– Но жить я буду с мамой. Потому что я её люблю.
– Ты соскучилась по мамочке?
– Да, соскучилась. И по папе.
– Я тоже соскучилась. Через два дня увидимся!
Слава богу, ничего не случилось, не приключилось, не, не, не, привезём Машу отдохнувшую, загоревшую, здоровую.
– Почему мы должны уезжать… – Маша меня обняла и заплакала.
– Отпуск заканчивается. Зато скоро маму увидим! И папу! Они тоже по нам соскучились!
– Хочу с тобой…
– Я никуда не денусь, Маш, приезжать буду. А в детском садике как тебя ждут! У вас будет рождественский утренник!
Утешала Машу, заговаривала, радость вселяла – в будущее, грусть гасила – по прошедшему. Сказку про какое-то существо рассказывала:
– Жил-был зайчонок. Он хотел подружиться с лисёнком. Пошёл друга искать. А навстречу ему… какое-то существо.
Маша радостно затаилась.
– Я знаю, я знаю, закричал зайчонок, ты – лисёнок! Ха-ха-ха, засмеялось существо. У лисёнка – шёрстка, а у меня – иголки!
– Это ёжик, ёжик! – обрадовалась Маша.
– Верно! Пошли зайчонок и ёжик дальше по лесу, идут, идут, а навстречу им… какое-то существо.
Дочка написала:
«Здесь солнечно, +4. А у вас? У меня странная температура, вечером 37,2, а днём 35».
Я забеспокоилась:
«Это нехорошая температура, детка, бронхитная. Надо что-то делать. А мы опять купались. Маша сказала: соскучилась по мамочке. И по папе тоже».
«Ах ты господи, дитёнышек маленький. Мы тоже соскучились. Как вам хорошо, так тепло! Бронхитная, говоришь? А врачиха ничего не сказала. Тогда пойду завтра к «ухо-горло-носу». Приятного вечера! Целуем».
На пляже мы снова что-то «пекли».
– Проходите, гости дорогие, – зазывала Маша, – угощайтесь, вот вам торт и кусочек вина.
Рисовали, читали. Маша сочиняла стихи, искала рифму:
– Колено-полено!
Разглядывала мою кофточку:
– Это сабля!
– Где?
– Вот!
– А! Это цапля.
– Я и говорю: сапля.
– Цапля.
– Цабля.
Перед сном – и это одна из тех картин, которые остаются в памяти – Маша баюкала своего поросёнка-ребёнка и пела ему колыбельную:
– Спи, а-а-а, спи, мой миленький, спи, славненький, а-а-а…
Я пошла умываться.
– Баба На-а-а-а-а-а!
– Что, Машенька?
– Не хочу домой… – Маша заплакала. – Не хочу завтра домой…
Я легла рядом, погладила спинку, провела по Машиным крошечным позвонкам, по лопаточкам, ладошки поцеловала. Как же так получилось? Мне кажется, ни мои братья, ни дочка так меня не любили, как Маша. И не то чтобы мне грустно – я же Машу учу не грустить, что прощаемся, а радоваться, что снова увидимся, – но и, конечно, не весело. Я целую Машины щёчки, носик, глазки, губёшки и думаю, какая же я счастливая.
Я Настю утешила:
– Митька тоже ревёт, не хочет домой. Конечно, у меня приволье, делает, что хочет… Так Маша папу и маму ещё не видела?
– Нет, оба свалились, у дочки бронхит, у зятя ОРЗ.
– Бедняги. Ничего, отлежатся, главное, Машу не заразить.
Маша и Митя потянули нас с этой площадки на следующую, я им уже счёт потеряла.
– Хорошо, но так и знайте, это последняя! Потом пойдём обедать.
– Я не хочу, – затянул Митька, – после обеда спать…
– Спать – дело святое!
Митька знал, что спорить бесполезно, и сдался без боя. И не потому, что я такая поборница сна, но его мама завёрнута на режиме дня. Будь её воля, мы бы жили строго по расписанию. Будь она моя дочь, я бы забила на весь этот ворох ЦУ, но жену сына я отшить не могу. Вдруг непрочно пришито? Уйдёт, Митьку с собой заберёт, только его и видели…
Я осадила себя, не накаркай! И позавидовала Насте от всей души:
– У вас с Кришаном всё так гармонично. Кришан надёжный, спокойный, не суетный. А мой! Из-за всего схватываемся. Знаю, знаю, ты скажешь, что и у вас разногласия, но Кришан – западник, они тикают по-другому! А мой-то – восточник! А туда же…
– И пусть. Пусть по-своему думают, а мы по-своему.
– Я так не могу. Не могу я молчать в тряпочку. Мне сопереживание нужно, понимание. Единомышленники нужны.
– Я твой единомышленник.
– Слава богу.
Мы пошли в пиццерию, взяли кто что, и Маша показала фотографии в телефоне, которые сама сделала.
Митя свои показывал, тоже любит снимать.
Хотел, ха-ха, Николауса сфотографировать. Сын рассказывал: Митька затаился в прихожей, но заснул. Утром поначалу расстроился, а потом издал радостный вопль: «Он приходил, он не забыл, значит, он был!»
В том смысле, что он, и правда, существовал. А то Аксель развёл свою тягомотину:
– Митя, ты же понимаешь, что все эти Николаусы, деды Морозы и Санта Клаусы – сказочные персонажи, а подарки готовим мы, взрослые.
Митя стоял на своём:
– Николаус был на самом деле! Он жил в Турции!
– Что?! – Аксель оторопел.
– Да, – подтвердила я, – в античном городе Мира.
Нам Настя про него написала. Николаус бросал через трубы мешочки с деньгами в дома, где были девушки на выданье, чтобы они могли выйти замуж, а не шли на панель. Этот обычай – через трубу подарки бросать – переняли англичане и американцы, сотворив своего Санта Клауса.
Аксель был вне себя:
– Чепуха, ерунда!
– В IV веке он был архиереем Миры в малоазиатской Ликии. Сегодня город называется Демра и находится в Турции.
Я показала ему его же газетёнку за 6.12.16, где на 28-ой странице была колонка «Никто не хочет к Николаусу». Прочитала:
– «Обычно тысячи паломников устремляются 6-ого декабря в античную Миру. Но в этом году почти никого не ожидается на Турецкой Ривьере».
– Да-да, – сказал он (против своей медиальной пропаганды не попрёшь), – я что-то когда-то слышал, будто Николаус откуда-то из Турции, но…
– Он свершил много добрых дел и чудес, и был причислен к лику святых.
– Скажи ещё, что он православный.
– Православный грек по имени Николаос. По-русски – Святой Николай угодник.
– Ах.
– Вот тебе и ах.
– Теперь понимаешь, – спросил Митька, – что он был?
Аксель не переносил, когда его уличали хоть в каком-то незнании.
Но меня уличал повседневно.
– Он же – «ноэль баба», – договорила я, – «рождественский дед» по-турецки. По-английски «Сайта Клаус».
Аксель что-то пробормотал и ушёл в интернет.
Я тоже углубилась в историю. (В газетную колонку на 28-ой странице). Николаос родился в портовом городе Патара. Римский император Диоклетиан преследовал его за христианскую веру. Николаос, став первым архиереем Миры, прославился своими чудотворными деяниями (воскресил трёх парней, которых убили и спрятали в солевой бочке) и помощью бедным – он, оставаясь не узнанным, забрасывал мешочки, полные золотых монет, через печные трубы в дома, где были девушки на выданье, чтобы они могли вступить в брак. Так как он спасал девушек от проституции, он стал также патроном дев.
После смерти архиерея, он был похоронен в своей церкви в Мире, легенды о нём распространились по всему христианскому миру. В XI столетии итальянские пираты выкрали останки Святого и привезли их в Бари. Лишь те косточки, которые итальянцы проглядели, хранятся сегодня в музее Анталии. Для Демры (античной Миры), родины Святого на Турецкой Ривьере, он, святой Николаус, остаётся и до сегодняшних дней благословением: сюда приезжает много туристов.
Во всяком случае, так было до сих пор, но в этом году туризм в регионе рухнул. Причина тому – теракты в Стамбуле и Анкаре, война в соседней Сирии и вооружённые конфликты в курдских областях Турции.
Не увеличит число туристов и новый аттракцион – новый музей ликийской культуры в Андриаке, античном порту Миры. Апостол Павел на своём пути в Рим выходил здесь, чтобы пересесть с одного корабля на другой. И вот впервые открыты портовые сооружения, термы, синагоги и церкви того времени. Выставлены находки раскопок в реставрированном римском зернохранилище. Но напрасно ждёт музей своих посетителей. И мусульманским жителям Демры в день Николауса позволительно молить-просить Святого о лучших временах.
– Пап, – спросил сын, – у тебя всё в порядке?
– Да… А у вас?
– И у нас. Собирайся.
– Куда?
– Сегодня третий адвент! Приглашаем к нам!
Третий? Уже? Рождество скоро. Ёлку нужно купить. Шампанское. Красную капусту. Клёцки. Нет, готовые клёцки невкусные, сам сделаю. За гусем 23-его поеду. Мы гуся в деревне заказываем. Уже много-много лет. Но последние года мы никогда точно не знаем, какие планы у наших детей. Они всё решают спонтанно. Как сейчас, с третьим адвентом.
Я собрался, и мы отправились. Здесь недалеко, они рядом живут. Прошли мимо садика, и Митя спросил:
– Люся, ты меня завтра заберёшь?
– Ну только не завтра.
– Почему?
– Мне надо работать.
– А когда? Но только, чтобы надолго.
– Не знаю.
– Мам, ты забыла? – спросил сын. – У них в садике каникулы со следующего понедельника.
– А… да… забыла.
Митя подпрыгнул выше головы, Антон его подхватил, усадил на плечи, легко взобрался на третий этаж.
Как говорит Людмила, «силушки в нём немерено». Крепкий, круглолицый, добродушный увалень. Курносый, как мать.
Повезло нам с сыном.
И с Юлей повезло – румяная, улыбчивая, гостеприимная. Всё так красиво устроила. Три свечки зажгла на адвентском венке. Пирог испекла.
– Очень вкусный, – нахваливали мы и просили ещё по кусочку. И ещё. Митя, завладев всеобщим вниманием, рассказывал, что научился сидеть под водой долго-долго, Люся засекала…
– Где сидеть? – спросила Юля.
– В ванной, когда я купаюсь. Люся засекает время, я долго выдерживаю. Это нужно, чтобы спасать людей, когда я буду…
– Спасателем?
– Мама, ты меня перебиваешь, – строго заметил Митя.
– Ну хорошо, хорошо, извини. Так кем ты будешь?
– Я буду защитник.
– А! Полицейским станешь, защитник ты мой!
– Мама! Ты не понимаешь. Я не твой, у тебя есть папа, – Митя показал на Антона, – он твой защитник. А я защитник Маши.
Юля засмеялась, обняла Антона.
Да… Не успеют оглянуться, как… я не твой, мама, я её.
Но каков мальчуган, прямо зрит в самую суть: он защитник. И его папа тоже. А я? Да меня бы, ха, ха, самого кто защитил.
Автор, которого я переводила, жил в Карлсхорсте26. Я поехала к нему, мы обо всём переговорили. Он хотел подать заявку на чтения в «Литературном шатре». Он был наш. Даже с сыном поссорился. Лгут, сказал сын, и те, и другие, но ты, отец, стопроцентно под русской пропагандой.
Я пошла прогуляться. Нечасто здесь бываю. Дождь перестал, солнышко появилось. Мы были здесь летом, когда проходил Русско-немецкий фестиваль, с Настей и Кришаном, Машу и Митю тоже с собой взяли.
Народу, к моему радостному удивлению, было очень много, даже больше, чем в прошлом году. Что вполне соответствовало лейтмотиву «Встреча двух народов».
Я не ахти какая любительница народных гуляний, но меня проняло. Я же думала, что раз Россия такая-сякая, пусто будет на празднике. А народу!., не протолкнуться. Митька и Маша неутомимо катались, скакали и прыгали на всех аттракционах, слушали всех музыкантов, танцевали и пели в толпе детишек. Поедали шашлык, мы, само собой, от них не отставали – настоящий грузинский шашлык! И плов, пирожки, беляши, ой, я наелась! Кришан меня окончательно и бесповоротно потряс. Он пил… «жигулёвское».
– Ты что, – говорю, – Аксель его терпеть не может, обзывает «дрянью несусветной», давай немецкого возьмём, или чешского!
Нет, он хотел русского, он его пил и… нахваливал!
То есть я ничего вообще не понимала. Немецкие медиа поливают Россию напропалую, а немцы что, им не верят? Или по старой гэдээровской привычке сюда наезжают? Потому что ностальгия заела?
Но Кришан – западник, а вон как радуется. Как ребёнок, честное пионерское, глаза блестят, рот до ушей, хоть завязочки пришей. Это что, немцы выходят из-под контроля официальной политики? Ну, Кришан, положим, никогда под контролем не был, он Настю так любит, что понимает, Россия – мать, была, будет и есть, это для некоторых она в мачеху превратилась.
– Не она, – возразила Настя, – эти некоторые в ней мачеху видят.
Всё, всё, молчу! Так, мне больше не наливать, а то у меня от алкоголя, хоть и жигулёвского, язык развязывается! У немцев же нет такого понятия, как Родина-мать, у них Vaterland, Отечество, поэтому они в своей Muti нуждаются, души в своей Мамочке не чают.
Всё, молчу.
Я в программку фестиваля уткнулась. «Фестивали служат для диалога между культурами двух стран, для взаимного понимания граждан России и Германии. Сегодня, как никогда, важно сохранить и активно использовать имеющиеся гуманитарные контакты и постараться обеспечить продолжение общественно-гражданского диалога между нашими странами в самых различных областях жизнедеятельности», – подчеркнул председатель правления общества Deutsch-Russische Festtage27.
«Яркие концертно-развлекательные программы, насыщенные российской и немецкой музыкой, зажигательными танцами и выступлениями популярных исполнителей ожидают гостей фестиваля в течение трёх дней».
Мы усадили Митьку и Машу в тележку и пошли к «Литературному шатру», где свои произведения читали русские и немецкие прозаики и поэты. Боря, мой друг, писатель-сатирик, нас уже ждал.
Писателей, как водится, было больше, чем читателей, в смысле, слушателей, но мы громко хлопали, смеялись в нужных местах, создавали, в общем, соответствующую атмосферу. Боря попросил меня помочь с переводом, я, конечно, согласилась, хотя переводить в живую стихи и афоризмы непросто, но я была в ударе и справилась с тяжёлой задачей, даже не ожидала, что так смогу, так, сходу, слёту, сама себе удивлялась, очень жалела, что Аксель не видит. Две дамы-немки после сказали, что без меня ничего бы не поняли, очень благодарили, они каждый год приезжают сюда, им нравится, как звучит русская речь. Меня попросили и назавтра приехать, здесь почему-то переводчик не полагается, предполагается, что слушатели владеют обоими языками, но это не так.
Ох, я расхвасталась!
Но скромно замечу, что и назавтра приехала, и следующим летом тоже приеду. Аксель меня высмеивает: только такие бессребреницы, как я, работают без гонорара.
И ладно.
Я шагала по зимнему бесснежному Карлсхорсту и решительно вспоминала про мой скромный вклад в дело русско-немецкой культуры, про ярмарку «Москва книжная» вспомнила. Я, страстная читательница, со всей своей упёртостью бросилась выбирать что-нибудь себе по душе и, пока выбирала, послушала зажигательную речь какой-то издательницы – нет, честно, речь мне и правда понравилась. Я окопалась возле её стенда и обратила внимание на одного из писателей, гладенького, кругленького, курносого, с импозантной бородкой. Он был вполне в моём вкусе – люблю добрых, пусть и с виду, мужчин. Но он, увы и ох, меня не заметил, он вёл высокоинтеллектуальный разговор с одной из поклонниц. На любовницу она не тянула, хоть и углублялась в интим, я не декольте имею ввиду, а словесное погружение в сферы, скажем так, взаимной приязни полов. Я не пропускала ни слова. Для конспирации спиной к ним встала. Но можно было и без этих мер предосторожности обойтись, русские за границей уверены, что их не понимают, и в открытую говорят та-а-акое… мало не покажется. А эти двое пока в рамках держались.
Он:
– Да, так ты обещала рассказать о немецких мужчинах. Какие они.
Она:
– Культивированные.
– А в любви как. – Он не ставил вопросительные знаки в конце, и его вопросы звучали как реплики.
Да и зачем ему задавать вопросы, он, писатель, по роду своей деятельности сам всё знает, а разговор ему помогает проверить свои тезисы.
– Не знаю, – сказала она без тени кокетства.
– Ты! – сказал он.
Комплимент хотел сделать. Я же сразу подумала: добрый!
А она могла и не знать, что уж очень походила на крыску Лариску. Кто на такую польстится. Узкогубая, востроносая, в декольте ничего, кроме рёбер. Но то, что не притягивает русских мужчин, прельщает немецких.
– Я, – сказала она, – не знаю национальных особенностей немецких мужчин в любви, только отдельных их представителей. А ты можешь мне рассказать об особенностях русских женщин?
Я сделалась вся одно ухо.
Он засмеялся:
– Наверное, нет… разве что об отдельных представительницах.
Они взяли кофе, сели за столик, я, сосредоточенно листая какую-то книжку, тоже присела и, подслушивая в наглую, обогащалась его опытом, из которого (он излагал опыт тезисно) следовало:
Если женщина не возбуждает мужчину, он видит в ней человека.
Если женщине мужчина не нравится, она в нём и человека не видит.
Если женщина чувствует, что её не воспринимают как женщину, она пытается его обольстить, чтобы показать, как он слеп. Или теряет к нему интерес, потому что он полный болван, коли не видит в ней женщины.
Если женщина чувствует, что мужчина видит в ней только человека (прежде всего человека), она оскорблена.
Если женщина чувствует, что мужчина видит в ней женщину, она оскорблена, что в ней не видят человека.
– Как тут достигнуть гармонии… – сказала она.
– А так вообще, – поинтересовался он, – есть какие отличия между русскими и немецкими мужчинами.
– Есть. Мне нравится разговаривать с немцами. Они меня изначально принимают всерьёз. А нашим я сначала должна доказать, что меня можно воспринимать всерьёз. В немцах нет чувства паши. А в наших всё-таки ещё сквозит домострой.
– Тебе верить, так будто бы наши…
– Я и не хотела обобщать, ты меня вынудил. Продолжаю. Русские мужчины избегают сложных разговоров. Но они не боятся больших слов, немцы же осторожничают: доволен вместо счастлив, ты мне нравишься вместо люблю.
– И как они в любви признаются? (Писатель поставил в конце вопросительный знак).
– Неохотно. Скорее говорят о практическом – не съехаться ли нам и прочее.
– Как – съехаться! Нашего уж точно в кабалу не затянешь!
– Потому что кабала, а они видят в этом союз.
– Надо же.
– И что мне ещё нравится в немецком мужчине. Он ищет в женщине партнёра, любовницу, друга, гордится её достижениями, её внешним видом, её воздействием на других мужчин. А русские ревнуют. Русские, как мухи на мёд, липнут к ярким женщинам, загодя вынося ей приговор: только в любовницы, а жена… жена должна быть тихая, неприметная, своя.
– Мда… – сказал писатель, поглядев на меня. – А мы сейчас у девушки спросим, что она думает.
И как рентгеном в моих извилинах прошуршал.
Писатели, конечно, народ прозорливый, но и мы, читатели, не лыком шиты.
Я извлекла из своей мозговой Тмуторокани ответик:
– Я скажу, раз уж вас и моё мнение интересует, что у меня всё это связано с возрастом. До сорока мне хотелось, чтобы во мне видели человека, а теперь хочется, чтобы – и в первую очередь! – видели женщину. (А не девушку. Он меня, во как, девушкой назвал). (Но спасибо, конечно, за девушку).
Der kostenlose Auszug ist beendet.