Необходимость разработки плюралистической теории эффективности в праве предполагает потребность в четкой дифференциации понятий «эффективность в праве», «эффективность права», «эффективность норм права».
Термин «эффективность» происходит от латинского “effectivus”, что переводится как «действенный». Слово «эффективный» означает «дающий определенный эффект, действенный»31.
Пожалуй, самым широким понятием, связанным с правовыми проблемами эффективности, можно считать понятие «эффективность в праве». Оно охватывает и эффективность права и его отдельных норм и институтов, и эффективность правовой деятельности, как правотворческой, так и правоприменительной и интерпретационной, систематизирующей, эффективность работы правовых учреждений. При этом, как представляется, необходимо отграничить понятие эффективности в праве от понятия эффективности в национальном праве, в конкретной национальной правовой системе. Понятие эффективности в каждой национальной правовой системе носит исторически и культурно изменчивый характер, а в ряде правовых систем вообще не актуально либо лишено специфической смысловой нагрузки.
Понятие эффективности в праве является предельно широкой категорией. По нашему мнению, эффективность в праве можно определить как достижение значимых социальных и духовных целей посредством права как социально-духовного регулятора и иных элементов правовой системы посредством использования системы правовых принципов и средств.
Эффективность права как социально-духовного регулятора качественно отличается от эффективности законодательства как формы выражения права, способа существования правовых норм.
Эффективность права как социально-духовного регулятора означает реализацию им своего социального, духовного и иного назначения в конкретном культурно-историческом контексте, предоставление им возможности для социально позитивной самореализации личности в конкретном обществе, осуществление в конкретном обществе принципов справедливости, свободы, гуманизма, разумности.
Эффективность законодательства как продукта деятельности государства означает достижение соответствия между целями государства, выраженными в соответствующих нормах, и реально наступившими результатами. Эффективность законодательства отнюдь не означает эффективность права в регулировании социальной и духовной жизни, хотя и связана с ней. Более того, практика показала немало случаев противоречий между эффективностью законодательства и эффективным осуществлением правовых начал в обществе, реализацией принципа господства права в общественной жизни.
Эффективность законодательства складывается из эффективности конкретных нормативных актов и их предписаний, которые с позиций этатистского подхода к праву считаются нормами права, но по сути являются нормами законодательства, соответствующими либо не соответствующими праву и его началам.
В советской юридической науке весьма обстоятельной разработке подвергся такой аспект эффективности в праве, как эффективность правовых норм. В данной работе мы будем исходить из различения норм права и норм законодательства. Нормы права как продукта духовного творчества, явления культуры представляют собой определенные идеи, требования, которые могут оформляться в законодательстве, находить там свое выражение, а могут и не оформляться. И если в литературе указывается на то, что право и закон соотносятся как содержание и форма, то нормы права и нормы законодательства, закрепленные в нормативных актах и их структурных частях, также соотносятся как содержание и форма. Поэтому то, что в отечественной юридической науке считалось эффективностью норм права, следует считать эффективностью норм законодательства, эффективностью предписаний государства общего характера, эффективностью законодательной формы выражения правовых норм.
Рассмотрим понятие эффективности правовых норм в его традиционном «советском» понимании и попытаемся отграничить его от понятия эффективности права.
Как известно, в отечественной юридической науке советского периода господствовало понимание эффективности норм права как соотношения между целями, которые преследовал законодатель, издавая соответствующую норму, и реально наступившими результатами. Рассматривая эффективность норм права как соотношение целей законодателя и реально наступивших результатов, следует иметь в виду, что правотворческий не может формулировать цели произвольно, по своему усмотрению, в отрыве от социальной реальности, ее закономерностей и особенностей. Можно согласиться с тем, что «законодательное произведение как специфический вид текста не может быть оценено как проект “застройки” правопорядка как бы заново, этот текст констатирует сложившееся положение дел, а в таких областях, как уголовное право, объекты защиты права сложились уже с древних времен и сериация преступлений против личности, частной собственности, государственной власти издавна существует как устойчивый массив негативной рецептивности в рамках исторически сложившегося кодифицированного законодательства»32.
Хотелось бы добавить, что законодатель не может формулировать цели и «в отрыве» от собственного правосознания, от своих психических качеств, идей и представлений. Цели и собственно содержание норм законодательства формируются, как представляется, на основе взаимодействия права, его норм и принципов с правосознанием законодателей, его структурами под влиянием комплекса различных факторов – целей государственной политики, экономических условий, общественного мнения и т. д. Сочетание различных факторов может порождать ситуации, когда нормы законодательства не соответствуют и даже противоречат «духу» права, его основополагающим принципам.
В этом плане самое пристальное внимание следует обратить на мотивацию законодателей, комплекс факторов, влияющих на нее. Л. И. Петражицкий в свое время писал: «Тот вид интеллектуально-эмоциональной мотивации, в котором имеются представления достижимых посредством известных действий или воздержаний эффектов и эмоции, направленные на реализацию этих эффектов и побуждающие к соответствующему поведению, мы будем называть целевой, или теологической, мотивацией, представления таких будущих, подлежащих реализации эффектов – целевыми, телеологическими представлениями, а представляемый эффект – целью; положительной целью, если дело идет о достижении, отрицательной целью, если дело идет о предотвращении того или иного изменения существующего положения; избираемое для осуществления положительной или отрицательной цели поведение есть средство, соответствующее представление – представление средства»33.
Определение эффективности норм права (законодательства) как соотношения цели и достигнутого результата, как представляется, должно учитывать личностный, духовный факторы в постановке соответствующих целей, а также в их достижении. В связи с этим представляет интерес позиция А. И. Экимова: «Объективная действительность не выдвигает произвольно конкретных целей. Последние могут ставиться только сознательно, ибо они есть мысленное отражение будущего состояния наличной действительности, а не сама эта действительность. В том, что всякая цель ставится и преследуется сознательно, находит свое выражение субъективная сторона цели… Цель в норме права и объективна, и субъективна… Субъективная сторона цели в норме выражает тот факт, что она не появляется самопроизвольно, стихийно, а является результатом соответствующей мыслительной деятельности. Преувеличение значения объективной стороны цели в юридической норме ведет к отказу от всякой критики действия законодателя, не говоря уже о действующих правовых нормах»34. Как справедливо отмечает А. И. Яценко, образование цели – это формирование идеального представления о том предмете, явлении, к которому стремится человек, но в то же время это и осознание своей деятельности как целенаправленной, осознание своего отношения как целевого35.
Следует согласиться с тем, что целевая концепция эффективности правовых норм является важным достижением юридической науки. В то же время недостатком данного подхода, как представляется, можно считать то, что цели законодателя при этом трактуются как некий абсолютный и находящийся вне критики идеал, к которому необходимо стремиться. Достижение каких бы то ни было целей, поставленных законодателем, будет в таком случае абсолютным показателем того, что право как социальный регулятор эффективно, независимо от того, какие прямые и косвенные, близкие и отдаленные социальные издержки вызвало достижение этой цели.
В литературе справедливо указывается, что определение эффективности как отношения цели действия к его результату, планируемой эффективности к реальной носит абстрактный характер. Оно может быть использовано для оценки эффектов применения права во всех типах общества и уже по этой причине не в состоянии объяснить специфику его действия ни в одном из них. Эффективность юридических норм – следствие не только того, чем являются они сами. Она зависит также от свойств и состояния объекта, на который нормы воздействуют. И поскольку состояние и свойства этого объекта связаны с его регулированием другими правовыми нормами, совокупная действенность права обусловлена, помимо прочего, и тем, как функции отдельных законодательных установлений, институтов и отраслей права взаимоувязаны друг с другом. Поэтому придать приведенным определениям необходимую конкретность можно, лишь раскрыв особенности социального объекта, на который воздействует юридическая норма, а также особенности той правовой системы, элементом которой она является. Если же предпринимаются попытки установить цель абстрактной юридической нормы, то ее социальная специфика может оказаться нераскрытой. Ознакомление с историей правовых систем свидетельствует, что очень многие нормы переходят из одного общества в другое, не меняя ни своей внешней формы, ни своего непосредственного содержания, хотя они в разных обществах обладают различными, зачастую противоположными, социальными функциями. Их конкретно-исторический общественный смысл выявляется только в сопоставлении с объектом, на который они воздействуют, то есть с регулируемыми ими общественными отношениями, либо при их рассмотрении как элементов всей правовой системы данного общества в целом36. М. Д. Шаргородский указывал, что «методы регулирования определенных общественных отношений, эффективные с точки зрения достижения поставленной цели, могут оказаться неэффективными с точки зрения связанных с этим регулированием последствий, которые не были учтены при выборе метода регулирования»37.
Соглашаясь с тем, что рассмотрение эффективности норм законодательства как соотношения цели и результата представляет определенный научный интерес, хотелось бы сделать ряд существенных оговорок.
Во-первых, оценка эффективности норм законодательства как соотношения целей норм и их результатов – это, по сути, оценка эффективности государственной политики, связанной с изменением законодательства. Такой подход неприменим для исследования эффективности права в целом как социально-духовного регулятора. Политика государства по изданию и обеспечению эффективности тех или иных норм может противоречить эффективности права в целом как духовного и социального регулятора. Главная цель права, которой нужно добиться для обеспечения его эффективности, – открытие человеком в себе и развитие, реализация основополагающих духовных принципов, имеющих правовое значение – стремления к саморазвитию и общению, непричинения вреда, взаимности и благодарности, взаимопомощи, потребности в труде, семье, общении и др. Эти принципы едины для всей человеческой цивилизации и находятся выше любого государства и законодательства по своей ценности для развития человечества. К сожалению, законодательство многих государств, напротив, способствует духовной деградации, поэтому его рано или поздно проявляющаяся неэффективность выступает закономерным и позитивным итогом его духовной ущербности, противоречивости по отношению к самореализации индивида.
Имеются и оговорки более частного характера, которые применимы к данному подходу, даже если иметь в виду эффективность конкретных норм законодательства, а не права в целом как социально-духовного регулятора. В частности, далеко не все нормативные акты содержат указания на цели своего издания (в отношении конкретной нормы это вообще немыслимо). Цели конкретных норм могут быть выделены логическим путем, да и это относится не ко всем разновидностям юридических норм. В этом плане требует уточнения утверждение Н. М. Коркунова о том, что всякая норма есть правило, обусловленное определенной целью, другими словами – правило должного38. Более того, зачастую сам законодатель не может четко сформулировать цели принимаемого акта, средства достижения этих целей и вынужден их впоследствии корректировать. Иногда законодатель сознательно скрывает цели принятия того или иного акта, если они противоречат интересам большинства населения. Кроме того, в истории известны случаи, когда законы принимались исключительно в пропагандистских целях, а правотворческий орган не рассчитывал на получение какого бы то ни было реального результата. Наконец, в литературе справедливо указывается на то, что возможны противоречия между целями различных уровней, например стратегическими и тактическими39. При такой исходной ситуации исследование эффективности многих нормативных актов, включающих значительное число норм, становится весьма проблематичным.
Кроме того, цель далеко не всегда может быть четко сформулирована. В науке недаром выделяются абстрактные и конкретные цели. Так, А. И. Яценко указывает, что абстрактной является цель, не имеющая ярко выраженной практической направленности, представляющаяся в общих неконкретизированных чертах и, самое главное, средства ее реализации субъект или вовсе не представляет, или представляет нечетко. Конкретная цель – это, соответственно, такая цель, содержание и средства реализации которой субъект представляет четко, а потому она и служит непосредственным побудительным мотивом к деятельности, имея ярко выраженную практическую направленность40.
Достижение определенной цели не может быть «заслугой» одной определенной нормы законодательства. Помимо того, что цель может достигаться за счет действия неправовых факторов, следует учитывать, что единой целью, как правило, объединяются и группы норм. В связи с этим уместно вспомнить высказывание Л. С. Явича о том, что правовое регулирование общественных отношений не может быть осуществлено только при помощи одной, отдельно взятой юридической нормы41. Как пишет С. Ю. Марочкин, в ряде случаев говорить о цели нормы вряд ли есть необходимость, например, выделять особенные цели у отдельных норм, регулирующих вопросы процедуры либо констатирующих состав каких-либо органов42. Все это свидетельствует о том, что эффективность целого ряда норм не может быть достаточно достоверно измерена.
Определение эффективности норм законодательства как соотношения цели, с которой принята данная норма, к результату ее действия подвергалось критике и с других позиций. Так, Л. И. Спиридонов в свое время отмечал, что такая постановка вопроса неоправданно ограничивает предмет анализа результативностью одной только правотворческой деятельности государства. Согласно этой схеме правотворческий орган, выявив социальную проблему и поставив цель решить ее юридическими средствами, издает норму права, которая, влияя в доступных ей пределах на поведение людей, заставляет их совершать поступки, на которые как раз и рассчитывал законодатель. Реальность же весьма далека от этой схемы. Во-первых, ни один законодатель не способен дать полный и точный анализ общественных процессов и сформулировать конкретные цели, которые можно разрешить посредством принятия юридических норм. Даже тогда, когда общество ставит перед собой определенные задачи, они оказываются чрезмерно абстрактными. Оценка эффективности изданных норм в таких условиях неизбежно сводилась к пустопорожним рассуждениям, например, о творческой роли социалистического права в развернутом строительстве коммунизма или о том, какие законы и в какой мере приблизили бы российское хозяйство к рыночной экономике. Наступление коммунизма или победа рынка над планом – слишком общие и неопределенные критерии для того, чтобы их можно было использовать, сопоставляя в качестве цели с результатами исторического развития, для измерения эффективности тех или иных юридических норм. Во-вторых, преобладающая часть норм права складывается в ходе естественно-исторического процесса как обобщение социального опыта, а государство в качестве осознающей действительность силы может лишь официально признать их, так или иначе санкционировать, в том числе и путем принятия законов. Говорить о том, что в этой ситуации кто-то произвольно ставит конкретные цели, средством достижения которых являются юридические нормы, можно лишь с очень серьезными оговорками. В-третьих, вопрос о социальной эффективности правовой нормы не может быть сведен к проблеме соблюдения отдельным индивидом того или иного юридического запрета. Если бы можно было ограничить исследовательскую задачу таким образом, то проблема эффективности закона оказалась бы тождественной проблеме эффективности правовой санкции, поскольку наказание – единственное средство, которым пользуется сам закон для поддержания авторитета своих требований. В реальности же действие правовых запретов опосредуется системами социальных, личностных, социально-психологических и целого ряда других факторов43.
В целом, по замечанию В. В. Лапаевой, советская теория эффективности находилась в русле инструменталистского подхода к праву как к «средству руководства обществом», инструменту достижения экономических, политических, идеологических и иных целей социалистического строительства. Само по себе определение эффективности норм права (а по сути – норм законодательства) как соотношения между фактическим результатом их действия и теми социальными целями, для достижения которых они были приняты, по ее мнению, еще не несет специфической правовой нагрузки, поскольку ничего не добавляет к общепринятому пониманию эффективности как соотношения между целью и результатом того или иного действия. Правовое содержание данного понятия зависит от того, что понимается под целями правовых норм44.
Новое весьма интересное понимание эффективности законодательства предложила В. В. Лапаева. Она указывает на то, что в современных условиях, «когда задача правового регулирования видится уже не в достижении заданных сверху целей, а в выражении и согласовании социальных интересов, способствующих нормальному, свободному развитию общественных отношений, должны быть соответствующим образом пересмотрены и положения теории эффективности законодательства. Было бы неверно продолжать трактовать эффективность закона как соотношение между результатом действия нормы и предписанными ей неправовыми (экономическими, политическими, идеологическими и т. п.) целями. В русле современного понимания сущности закона в условиях формирующейся правовой государственности эффективность законодательства следует измерять его вкладом в укрепление правовых начал государственной и общественной жизни, в формирование и развитие элементов свободы в общественных отношениях, в реализацию прав и свобод человека и гражданина. То же самое можно сформулировать и в привычных терминах соотношения цели и результата, поскольку эффективность – это всегда мера целенаправленного воздействия. Только речь пойдет не о внешних по отношению к праву экономических, политических, идеологических и иных целях, а об имманентной ему правовой цели, заключающейся в согласовании социальных интересов на базе правообразующего интереса и в обеспечении, таким образом, максимально возможной всеобщей меры свободы для развития соответствующей сферы общественной жизни»45.
Думается, что профессор В. В. Лапаева в данном случае вышла за рамки проблемы эффективности норм законодательства и попыталась оценить эффективность права в целом как социально-духовного регулятора и его роль в развитии государственности. Весьма трудно, если вообще возможно, определить вклад конкретной нормы в укрепление правовых начал государственной и общественной жизни, формирование и развитие элементов свободы в общественных отношениях, реализацию прав и свобод человека и гражданина. Вот почему представляется чрезвычайно важным не допускать смешения понятий эффективности права и эффективности норм законодательства, четко разграничивать их. Представляется, что эффективность права как социально-духовного регулятора не складывается из эффективности конкретных норм законодательства. Более того, она не сводится к эффективности осуществления главных принципов права, закрепленных в законодательстве. Эффективность, значимость, психологическое признание права определяются целым комплексом факторов собственно юридического, психологического, культурного, экономического и иного характера.
Заслуживает внимания предложенный В. В. Лапаевой подход к эффективности законодательства с позиций социальной конфликтности. Она указывает, что под эффективностью закона следует понимать степень соответствия реального уровня конфликтности в урегулированной законом сфере отношений оптимальному для данной сферы уровню конфликтности46. В зарубежной литературе также существует подход, рассматривающий назначение права, помимо прочего, в поддержании некоего минимального уровня конфликтности47. Минимально конфликтное развитие вообще можно считать одной из целей социальной и правовой жизни, важным показателем эффективности действующего права. В. В. Залесский считает максимальное использование возможностей бесконфликтного развития «одной из фундаментальных закономерностей существования и развития природы»48.
Попытки связать эффективность с удовлетворением интересов и разрешением конфликта встречались и при исследовании эффективности правоприменительной деятельности. Так, В. В. Лазарев указывал, что одной из целей правоприменительной деятельности является удовлетворение интересов сторон в конкретном юридическом деле. Однако не всегда интересы участников правоприменительного процесса совпадают. Поэтому независимый и незаинтересованный в исходе дела правоприменительный орган стремится к устранению социального конфликта, и от того, насколько ему это удается, заключают и об эффективности правоприменительной деятельности49.
Соглашаясь с тем, что в современных условиях цели и задачи подверглись существенному изменению, необходимо отметить, что достаточно сложно определить, насколько сбалансированно согласованы социальные интересы, насколько прочно обеспечена «максимально возможная мера свободы», а значит, насколько эффективна система действующих норм законодательства.
При исследовании эффективности норм законодательства как сбалансированности социальных интересов следует иметь в виду еще некоторые обстоятельства. Например, как отмечал Е. Н. Трубецкой, можно привести сколько угодно примеров норм права, не соответствующих никаким интересам или прямо противных интересам, их вызвавшим50. Еще одним моментом, осложняющим анализ сбалансированности социальных интересов, является то, что в обществе часто встречаются «фальшивые», незаконные потребности, на существование которых уже указывалось в литературе51, а также потребности нереальные, завышенные. Следует ли включать их в общую шкалу, подлежащую сбалансированию?
Рассмотрение эффективности отдельных норм законодательства и права в целом как социально-духовного регулятора с позиций уровня социальной конфликтности, уровня «конфронтации потребностей», несмотря на всю имеющуюся критику, тем не менее, заслуживает научного внимания. Необходимость права и правового регулирования как выражения справедливости не раз связывалась с социальными конфликтами. Так, Г. Д. Гурвич указывал, что «проблема справедливости возникает только тогда, когда допускается возможность конфликта между равнозначными нравственными ценностями… Справедливость призвана к предварительному примирению действительного конфликта между персональными и трансперсональными ценностями, рассматриваемыми в качестве равнозначных»52. Х. Ортега-и-Гассет писал: «Так называемое “общество” никогда не оправдывает своего названия. Общество – это всегда, в той или иной степени, разобщенность, в нем действуют силы взаимоотрицания и взаимоотталкивания. А поскольку, с другой стороны, оно хочет казаться чем-то прямо противоположным, то мы должны, наконец, понять, что общество по самой сути своей – больная, ущербная реальность и в нем происходит непрестанная борьба между действительно социальными элементами и поступками с элементами антисоциальными, разобщающими. Чтобы добиться хотя бы минимального перевеса социальных тенденций, то есть для того, чтобы общество как таковое выжило, оно зачастую вынуждено прибегать к вмешательству “общественной власти”, к насилию, вплоть до создания – на более высоких ступенях развития – социального органа, в чьи обязанности входит реализовывать эту власть в формах, противостоять которым все остальное бессильно. Орган этот обычно и называется Государством»53.
Представляется, что различие между пониманием эффективности норм законодательства как соотношения цели и результата и ее трактовкой как отражения интересов субъектов права, баланса этих интересов не столь уж принципиально. Следует согласиться с Г. В. Мальцевым в том, что «цель, если она действительно необходима, невозможно отделить от интереса. Иначе говоря, она есть осознанный интерес и должна его объективно отражать… Цели человека складываются на основе объективно возникающих его интересов, реализуемых посредством деятельности в целесообразных формах»54. Механизм выбора целей включает в себя не только организационные моменты и научные методы, но и стадию социальной оценки, отбора вариантов и выбора наиболее предпочтительной цели55. Вся история возникновения и развития целеполагающей деятельности человека показывает, что цели формируются на основе потребностей как форма отражения предмета потребности56. Потребности и интересы связывают с целями и зарубежные авторы. Так, Дж. Айф указывает, что, когда мы говорим о потребности, мы по существу говорим о средстве достижения определенной цели57.
Осознание индивидом объективного интереса есть познание объективной необходимости, акт свободы. Поэтому категория цели как результата осознания объективного интереса характеризует свободно-волевую деятельность человека. Свобода воли неизменно предполагает наличие разумно поставленной и соответствующей объективному интересу цели58.
Таким образом, цели формулируются законодателем именно для удовлетворения тех или иных социальных интересов. Следовательно, рассмотрение эффективности норм законодательства как меры отражения социальных интересов есть фактически рассмотренное под другим углом зрения определение эффективности норм как соотношения целей и результатов.
Как видим, понятие эффективности норм законодательства, называемой традиционно эффективностью норм права, весьма многоаспектно и может включать целый ряд сторон и параметров. С. Ю. Марочкин, исследуя проблемы эффективности норм международного права, предлагает понимать эффективность как некую комплексную характеристику. Он пишет: «Эффективность норм международного права представляет собой комплексную характеристику их внутреннего качества (обоснованности, реальности, гарантированности и т. д.), успешного действия, реализации, оптимальности затрат (издержек) и достижения цели, отвечающей потребностям прогрессивного развития международных отношений… В общетеоретическом плане представленная трактовка обнаруживает определенное сходство с целевой концепцией эффективности. Но это сходство больше внешнее. Различие в главном: содержание понятия эффективности гораздо шире. Другими словами, есть основание говорить об эффективности в широком смысле»59. На основании этого С. Ю. Марочкин выделяет ряд основных элементов понятия эффективности: качество (совершенство) самих норм, их успешное действие, полная и точная реализация, оптимальность затрат (издержек), степень достижения непосредственной социальной цели60.
Итак, проблемой, важной не только для настоящего исследования, но и для всего дальнейшего изучения вопросов эффективности в праве, является необходимость разграничения эффективности права и эффективности норм законодательства. В советской юридической науке, трактовавшей право как систему установленных или санкционированных государством формально определенных общеобязательных норм, обеспеченных возможностью применения государственного принуждения, такая проблема была лишена актуальности. В условиях, когда отечественная наука перестала сводить право к системе норм государства, а само право стало рассматриваться как многогранный, многоаспектный феномен, назрела необходимость пересмотра соответствующих положений теории эффективности.
Очевидно, что не все нормы законодательства могут называться правовыми не только по способу установления и охраны, но и по смыслу и содержанию. Нормы, содержащиеся в нормативных актах, представляют собой не нормы права, а нормы законодательства. Нормы законодательства, являясь, по сути, указаниями государства и объединяясь в нормативных актах, являются формой выражения права как явления культуры, социального и духовного регулятора, его принципов и требований. Право и его требования отражают многолетний социальный опыт, национальную и общечеловеческую культуру, национальный менталитет, а законодательство и его нормы выражают волю и цели государства.
Эффективность права не вытекает из эффективности конкретных норм законодательства, а связана с реализацией, развитием посредством права как социально-духовного регулятора, как принудительной регулятивной системы начал и закономерностей человеческого общежития, способностей и социально позитивных качеств человека, его созидательных начал. По сути, эффективность права как регулятора означает реализацию им своего духовного и социального назначения в конкретном обществе в конкретную историческую эпоху.
Эффективность норм законодательства имеет принципиально иную сущность, связана с несколько иным комплексом факторов. Как известно, закон (как и другой нормативный акт) является формой выражения норм права, формальным источником права. Законодательство в узком смысле понимается как совокупность законов, в широком – как совокупность действующих в государстве нормативных актов. Поэтому традиционно соотношение права и закона рассматривается как соотношение содержания и формы. В таком случае термин «эффективность норм законодательства» может пониматься лишь как эффективность законодательной формы выражения норм права, эффективность предписаний государства, соответствующих или не соответствующих правовым началам. Сам же по себе нормативный акт представляет собой слишком разноплановый правовой феномен, чтобы говорить об его единой эффективности. К некоторым частям нормативного акта оценка эффективности просто неприменима, например, к дате принятия, преамбуле, не имеющей нормативного значения, и т. д. Нормативный акт может включать оперативные поручения государственным органам, должностным лицам, то есть ненормативные, индивидуальные предписания. Такие предписания, направленные определенному кругу лиц по поводу конкретной ситуации, будут вызывать эффект, принципиально иной по сфере распространения.
Der kostenlose Auszug ist beendet.