Buch lesen: "Сезон непуганых червей"

 Ещё не рассвело. Ночную черноту едва тронул серым приближающийся рассвет.  Уходящие в густую туманную перспективу матово блестящие под светом жёлтых фонарей рельсы терялись за платформами Витебского вокзала, мягко растворяясь в предутренней серости.

   От соседней платформы недавно ушёл электропоезд на станцию с предельно лаконичным названием Посёлок. На крайней платформе такие же серые, как и утро, фигуры редко и неспешно садились в состав до Новолисино. Серёга всмотрелся в сгущающуюся за платформами темноту в надежде увидеть приближающийся свет прожектора. Бестолку, только огни фонарей вдоль железки слепили сонные с ночи глаза. Редкие пассажиры на платформе также в нетерпении всматривались вдаль. Кто-то просто поворачивал голову влево, а кто-то делал шаг и наступал на самую кромку поребрика платформы, пытаясь заглянуть за пределы предутренней темноты. Почему-то первая электричка на Оредеж в субботнее утро всегда приходила на посадку за десять минут до отправления, что вызывало немалый ажиотаж среди пытавшихся занять лучшие места пассажиров. Грибники, вооружённые рюкзаками, объёмными корзинами, туесами и вёдрами, пытались побыстрее пройти в вагоны через две пары двойных железных дверей. Сначала обязательно с томным и глубоким вздохом должны были открыться двери вагона. Затем, когда двери открывались, желающие сесть на электричку перешагивали через тёмный и глубокий провал между платформой и тамбуром. Кто перешагивал, кто перепрыгивал, кто просто шагал – а кто протягивал руку, прося помощи у попутчиков – здесь всё зависело от возраста, здоровья и веса нехитрого багажа тех, кто пытался войти в вагон. Затем, широко шагнув через тамбур, народ прорывался через постоянно закрывающиеся тамбурные двери, которые то и дело пытались отхватить у кого-нибудь корзину или пнуть желающего войти в плечо, висящий за спиной рюкзак или в пятую точку – если рюкзак за спиной отсутствовал.

   Но всё это будет не раньше чем через десять-пятнадцать минут. Электрички ещё не было, лишь серого цвета в ночной палитре слегка прибавилось – но это было самое начало рассвета. Хотя даже сейчас, задрав голову и посмотрев в ночное ещё небо, можно было угадать, что погода сегодня явно будет не солнечной.

   «Да ладно…» – подумал Серёга. «Лишь бы на целый день дождина не зарядил. Вот тогда да, тогда ничего хорошего в мокром лесу не получится.»

– Матч состоится при любой погоде! – словно прочитав Серёгины сомнения, громко и хрипло вдруг откликнулся рядом мужской голос. Серёга скосил глаза. На платформе народу пока было мало, но подходившие грибники и дачники уже старались занять согласно одним им известным приметам стратегически важные для посадки места на платформе. Два мужичка в резиновых сапогах, с потасканными выцветшими рюкзаками за спиной и плетёными корзинами, стояли рядом. Ещё один, тоже с корзинкой, смолил сигарету. Небрежно скрестив лодыжки ног и косо, словно ножка от циркуля, прислонившись плечом к фонарному столбу, он безответно вглядывался туда, откуда должен был появиться луч прожектора самой первой электрички. За ним под светом двойного фонаря на перевёрнутых вёдрах сидели два мужика, в темноте как две капли воды похожие на стоявших рядом грибников, а замыкали всю компанию две бабули. Перед компанией, как на сцене перед зрительным залом, сидел на корточках высокий и худощавый дядька чуток так помоложе всех присутствующих. Наверное, если бы он выпрямился, то стал бы похож на горбатую жердь, вбитую в плетёную ограду деревенского огорода. Обеими руками он держался за горлышко бутылки с пивом, стоявшей на асфальте между раздвинутых коленок.

– Не промокнем, понимаешь… В позапрошлый раз как полило – еле ноги унесли. Ничего, приехали, к Таньке моей зашли, озверинчика приняли – высохли! – продолжал Жердявый.

– Да не высохли небось, а просохли – на следующее утро! – дружно рассмеялись бабули напротив.

– Ой, да ладно! – отмахнулся жердявый дядька. Затем он слегка качнулся, оторвал свою стеклянную опору от асфальта и отхлебнул. Жердявый продолжал держаться за горлышко обеими руками, но только теперь бутылка не стояла, а двигалась вокруг раздвинутых и торчащих навстречу пасмурному небу коленок, жестикулируя как бы сама по себе. Жидкость в стеклянной ёмкости бултыхалась, подчёркивая нужные моменты эмоциональной речи.

– Да Мустафа, зараза! Он нам на хвоста сел, а потом сам же в лес и завёл. Такого круга дали – вот и промокли до нитки. Ты помнишь, когда выходили-то, на подосиновики нарвались? Вот это да-а-а! Ну как на картине, стоят четыре штуки рядышком, а самый большой – Во! – уровень пива в бутылке послушно замер на высоте коленки рассказчика. – Мустафа говорит – жалко, фотоаппарат не взял, надо было тебя с ним запечатлеть!

– Я говорю – не надо меня впечатлять, Сусанин фигов, все равно я с тобой больше в лес не пойду.

   Жердявый не умолкал – Ладно, вот мы сейчас приедем – и пойдёт работа! Не то, что тогда. Три с полтиной километра хода – и всё, собирай что хочешь. Белых сейчас уйма должна быть.

– Ну да, – откликнулись хором бабули. – Считай, всё лето грибов-то не было, только-только и пошли.

– Ну, так я и говорю! – утвердил ответ хора докладчик и поставил разгулявшуюся не на шутку бутылку на асфальт. – А вообще, собирать всё можно. Меня Толян знаешь чем угощал? Мы с ним сидим один раз, наливаем – а он и говорит – ты погоди, сейчас закуску принесу. Ушёл, возвращается с миской – грибов солёных аж до краёв – вкусные, блин! Всю миску умяли – только так, просто на раз. И ты знаешь, что это было? Ни за что не поверишь! – Жердявый взял паузу, сцепив руки на едва успевшей передохнуть от его резких движений бутылке.

– Ну? – не выдержал один из мужиков.

– Му-хо-мо-ры! – эффектно выдохнул Жердявый. – Вот те крест, мухоморы! – левой рукой, видимо для усидчивости, он крепко схватился за горлышко тёмно-зелёной ёмкости, а правой широко перекрестился.

– Чего, правда, что ли? – всё-таки удивились невозмутимые мужики.

– Ну! – Толян потом говорит – «Да не люблю я все эти белые с подберезовиками! Склизкие они. Размажутся по тарелке, как кисель…» – Представляешь? Он их и не собирает. Наберёт мухоморов полную бочку, засолит на зиму – и ничего, нормально… Я-то, видишь – живой! Съел, и ничего! Нет, если серьёзно – у каждого гриба свой секрет есть.

– Ну да, это как приготовишь, рецепт надо знать… – дружно закивали бабули.

– А не-е-е, не рецепт… Всё дело в том, когда их собирать. Толян мухоморы собирает, когда они только-только пошли. Ну, когда они молодые совсем ещё, без юбочек. Ну, и рецепт, конечно…

   Жердявый качнулся с пятки на носок, опёрся одной рукой о коленку и выпрямился, не забыв отхлебнуть из горлышка.

   Народ постепенно прибавлялся. По одному или по двое грибники и дачники поднимались из темноты по лестнице, ведущей на платформы из кассового зала со стороны Введенского канала. Все как один – в потёртых штормовках, разномастных ветровках или в камуфляжных военных куртках. На ногах резиновые сапоги, за спиной давно выцветшие и потёртые ветками мешковатые рюкзаки. У некоторых в рюкзаке угадывались очертания корзин. Остальные, как и Серёга, несли корзинки в руках.

– Да, подходит народ-то – снова заговорил Жердявый. Как в прошлый раз – вроде не было никого, а за пять минут до отправления словно плотину прорвало. Столько набежало – еле влезли. Все же с корзинами, а в двери-то в толпе попробуй пролезть. Оторвут или руки, или корзину… Или ещё что…

– Да как будто отрывать там у тебя чего есть – снова откликнулись хором бабули и громко рассмеялись.

– Ничего, залезем – хрипло и невозмутимо ответил один из близких попутчиков, а Жердявый лишь грустно махнул рукой в сторону бабулек и отвернулся.

   «Конечно, залезем. Стоило вставать в субботу в четыре часа ночи, чтобы потолкаться перед дверьми и всю дорогу ехать стоя… Да ещё на Проспекте Славы и в Купчино сколько народу влезет – это будет совсем не смешно» – подумал Серёга и посмотрел на часы. Пора бы уже…

   Но вот, плавно разрезая утренний мутный туман, из темноты показался луч прожектора головного вагона. Серёга подвинулся на пару шагов ближе к краю платформы и занял на всякий случай место напротив предполагаемого открытия тех самых дверей, в которых жердявый грибник боялся потерять корзину. Две бабули, давно наученные несладким опытом подобных поездок, уже отошли от фонарного столба и заняли оборону у самого края платформы прямо над рельсами, словно на передовой. Грибники продолжали подходить. Постепенно все вытянулись в линию вдоль поребрика, со спины ощетинившись рюкзаками, а спереди, как бронежилетами, защитившись плетёными корзинами.

   Наконец из темноты вслед за светом прожектора постепенно вынырнула и вся электричка,  слепя застывший в ожидании грибной десант ярким, пронизывающим темноту светом. На головном вагоне идущего состава жёлтым светилась надпись – «Оредеж». Электричка, замедлив ход, остановилась. Двери сипло выдохнули сжатым осенним воздухом и открылись прямо перед Серёгой. Серёга быстро и широко шагнул в тамбур, спасая рюкзак от стоявших рядом бабулек, дёрнул в стороны лязгнувшие от неожиданности  тамбурные двери и тут же плюхнулся на сиденье у окна слева от входа. Корзина и рюкзак с термосом и дождевиком взлетели на багажную полку – и теперь уже точно не придётся стоять в тесной давке два с половиной часа. Но на удивление, давки не случилось. Корзины, рюкзаки, мужики, женщины и бабули как-то быстро, неслышно и довольно компактно постепенно разместились по вагону – и лишь немногим из них не достались относительно мягкие сидячие места. Давки не было. Кто-то остался стоять, а кто-то шустро приспособил под опору для своей пятой и мягкой точки большие пластмассовые вёдра. Двери вздохнули и закрылись.  Электричка дёрнулась с переходящим от вагона к вагону лязгом и медленно тронулась, покидая уютный Витебский вокзал. Серёга прислонился плечом к ещё холодному с ночи окну и закрыл глаза. Всё-таки ехать до места два с половиной часа, а чуток вздремнуть будет совсем не лишним.

   Но сон как-то не шёл… А электричка, мелодично постукивая в такт убегающим в хмурое утро столбам и качаясь на стрелках, повизгивала на изгибах рельсов массивными колёсами, медленно вырываясь из спящего города. Совсем скоро остался за серым вагоном Обводный канал с его таинственными видами. Вспомнились стихи Николая Заболоцкого:

– В моём окне на весь квартал

     Обводный царствует канал…

   А дальше – станции по бывшей царской дороге, одна за одной… Боровая, которую  этот электропоезд всегда проходит без остановок, Воздухоплавательный Парк… А после Благодатной улицы и улицы Бассейной (Ну да, ну да… «Жил человек рассеянный на улице Бассейной…») на станции «Проспект Славы» вагоны далеко не резиновой электрички дополнились как минимум наполовину.