– Что тебе мешает? Узнай, когда он будет здесь, да поезжай к нему, если говоришь, что это не очень далеко! – посоветовал Генка.
– Сейчас война! Так просто туда-сюда не пойдёшь! Но я послушаю тебя. Пошлю человека чтоб узнал, когда он будет здесь. Может и тебя ему покажу. Он тоже мудрый человек, может совет даст, что с тобой делать, какую лучше тебе работу дать.
– Извини меня Мустафа, но я что-то сильно устал, и голова закружилась, – извинился Кулаков перед Мустафой и закрыл глаза.
– Ты голодный! Вот и голова кругом идёт! Хорошо! Я скажу Хамиду, чтоб он тебя накормил, напоил, пускай следит за тобой и начинает своё наказание, – сказал Мустафа и вышел из хижины.
Минут через 10, после того, как ушёл Мустафа, в хижину вернулся Хамид, неся что-то наподобие сумки в руках. Пятеро мужчин всё это время молча сидели около печки и курили. Хамид что-то сказал им, упомянув при этом, как расслышал Генка, имя Мустафы. Все пятеро тут же поднялись и покинули хижину. Хамид достал из своей сумки кусок лепёшки и небольшой глиняный кувшин в кожаном чехле, обмотанный тряпкой. Взял с полки у печки пиалу, налил что-то из кувшина и подал пиалу вместе с хлебом Кулакову. В пиале был горячий, мясной бульон, по всей видимости, из баранины. Генка с трудом сел на своём ложе и левой рукой взял пиалу. В правую Хамид сунул лепёшку. Генка хотел было поинтересоваться на счёт ложки, но вовремя сообразил, что в таком положении работать ложкой просто невозможно. Он стал прихлёбывать бульон и закусывать его лепёшкой. Приятное тепло сразу же разлилось по всему телу. Когда Генка допил бульон, Хамид потянулся за кувшином, но Кулаков жестом показал, что больше не хочет. От сытного бульона потянуло в дремоту. Генка улёгся на свой матрас и погрузился в глубокий сон. Разбудил Генку Хамид, тряся его за левое плечо. Генка с трудом приоткрыл глаза и услышал голос Мустафы.
– Просыпайся, Инженер! Ты после еды, пять часов совсем убитый спал! Я пришёл тебе сказать, что с тобой будет дальше. Ты должен слушать. Что ты будешь думать, мне не интересно! Ты будешь делать так, как я скажу! А скажу я тебе так! Через пять или шесть дней, ты Инженер, Хамид и ещё двое моих людей, на лошадях, поедете в горный кишлак. Он высоко в горах. Скоро зима будет, снег упадёт. В кишлак до весны никто прийти не сможет, кроме меня, потому что я знаю, как это делать! С Хамидом будешь жить в одном доме. Пока твоя рана не заживёт, он тебе будет помогать. Как совсем здоровый будешь, ты на Хамида будешь работать. Зимой какая работа? Так, ерунда! За баранами посмотреть, козу подоить. Учиться будешь, если ничего не умеешь. Не будешь хотеть, заставим! Я приезжать буду. На тебя, на Хамида смотреть буду. Пока снег не уйдёт в том кишлаке жить будешь. Потом я дальше думать буду, что с тобой делать. Вопросов у тебя не должно быть. Я всё понятно сказал. Но если ты имеешь вопрос, можешь свой вопрос спрашивать, разрешаю, – снисходительным тоном завершил свою речь Мустафа.
– Всё ясно, Мустафа! Какие вопросы, ты хозяин, ты и заказываешь музыку, – ответил Генка.
– Да, я хозяин! Хочу сказать тебе ещё. Ты мне живой нужен. Я хочу тебя обменять на сына, он у русских уже месяц. Мне обещали помочь. Можешь не бояться, я тебя убивать не буду! Но, пока, убивать не буду! – Мустафа поднял указательный палец вверх и хитро улыбнулся, – поменяю тебя на сына или выкуп просить буду. Ты, наверно дорого стоишь? Инженер! – Мустафа опять поднял указательный палец вверх.
– Ну, на счёт выкупа, тут, Мустафа, у тебя осечка будет, – Мустафа удивлённо посмотрел на Генку, – у меня ведь, ни родных, ни близких. Один я! Никто за меня беспокоиться не будет.
– А советская власть? Я вот к ним и обращусь!
– Попробуй, буду только рад, если у тебя что-то получится, – подначивал Мустафу Генка.
– И попробую! Связь имею! На сына не поменяю, деньгами возьму! Денег не дадут, оружием возьму! Оружием не дадут, что-нибудь всё равно дадут! – убеждённый в своей правоте, говорил Мустафа.
– Ладно, Мустафа! Желаю тебе удачи в этом вопросе. От твоей удачи зависит моя дальнейшая судьба.
– Конечно зависит! Как же ей не зависеть? Очень, даже, зависит! – огрызался Мустафа, не замечая Генкиной иронии.
– Ну и прекрасно! Значит, обо всё договорились! – сказал Генка, давая понять, что разговор на эту тему затянулся.
– Хорошо! Ещё до твоего отъезда я кое-что узнаю про тебя. Мои люди у русских есть. Они должны знать, сколько ты стоишь! – Мустафа, не прощаясь, вышел из хижины.
Кулаков с трудом сел на своём ложе. Правое плечо уже не болело, а вот левую ногу согнуть в колене, никак не мог. Колено по-прежнему болело. Генка решил снять джинсы и осмотреть рану. Скорее всего, когда он был в беспамятстве, на рану в колене, тот, кто оказывал медицинскую помощь, не обратил внимания. Хамид молча смотрел со своего места, как Генка пытается снять джинсы. Когда он понял, что хочет Генка, сам подошёл со светильником в руках и стал осматривать рану. Ранка была небольшая, меньше сантиметра в длину и миллиметра два в ширину. Видимо осколок попал в такое место, где было мало кровеносных сосудов. Кровь запеклась, почти не испачкав джинсы. Однако обширная область вокруг раны опухла и покраснела. «Ну, вот. Ещё мне гангрены не хватало», – подумал Генка. Хамид молча осматривал несколько минут рану, затем поставил светильник на стол и вышел.
Отсутствовал он недолго. Пришёл с какой-то бутылкой, поставил её на стол, рядом со светильником. Поковырялся в ящике и достал бинты. Помыл руки в тазике, что стоял в углу возле печки, взял кинжал в руки. Отрезав кусок от бинта, обильно полил его жидкостью из бутылки и стал протирать свой острый кинжал. По запаху Генка определил, что это был спирт. Срезав на ране запёкшуюся кровь так, чтоб из раны опять потекла кровь, начал смачивать уже другой кусок бинта. Приложил смоченный кусок к ране и начал ловко бинтовать ногу. От жгучей боли у Генки потемнело в глазах. На следующий день Хамид повторил промывание раны. Опухоль заметно спала.
К тому времени, когда надо было уезжать в другой кишлак, опухоль прошла. Покраснение ещё оставалось вокруг ранки, но было не таким обширным. Рана была ещё инфицирована и доставать осколок в такой ситуации было опасно. Генка решил пока осколок не трогать. Нога в колене потихоньку начала сгибаться и боль заметно поутихла.
Наступил день отъезда. На улице было прохладно, и Хамид принёс откуда-то балахон, наподобие того, что был на нём. Генка брезгливо осмотрел балахон, но нашёл, что он довольно чистый и одел его. Усевшись поудобней на лошадь Генка огляделся по сторонам. Определить где он сейчас находится, было трудно. Но то, что это не долина реки Кунар, Генка был уверен.
Провожать небольшой отряд пришёл Мустафа. На своём языке сделал какие-то наставления Хамиду и двум его товарищам. Затем подошёл к Кулакову и сказал: «Езжай, Инженер! Я скоро к тебе приеду! Про тебя ещё ничего не узнал. Как узнаю, так и приеду!» – повернулся и пошёл прочь.
Отряд медленно двинулся вверх по ущелью на север, туда, где Генка видел высокие горы, выше, чем его родные горы. Склоны гор, примыкающие к высоким вершинам, были уже кое-где припорошены снегом. Генка уезжал в неизвестность. Неизвестно куда, неизвестно зачем, неизвестно насколько.
Симаков внимательно, не перебивая, слушал седовласого Генри Кулена, или попросту говоря, Геннадия Петровича Кулакова. Наконец Кулаков сделал паузу.
– Васильич, разреши позвонить в гостиницу, хочу предупредить, что я на три часа позже освобожу номер, – спросил разрешение Кулаков.
– Гена! Да звони куда хочешь! Хоть в Америку! Что ты спрашиваешь? Кстати, давай-ка мы с тобой пообедаем. Ты звони, а я на кухню пойду, посмотрю, что там у меня есть такое, чтобы приготовить быстро и вкусно, – и Симаков отправился на кухню.
– Добрый день! – сказал в трубку Кулаков, – моя фамилия Кулен, Генри Кулен. Я занимаю в вашей гостинице 2605 номер. У меня сложились обстоятельства так, что освободить свой номер я могу только в 18—00. Раньше была договорённость о том, что я освобождаю номер в 15—00. Будут ли у меня какие-нибудь проблемы с этим? – спросил Кулаков.
– Добрый день, господин Кулен! Никаких проблем у вас не будет. Ваш номер оплачен вами до 24—00. Поэтому, вы можете не беспокоиться, и освободить номер в удобное для вас время, до 24 часов, – вежливо ответили Кулакову.
– Премного благодарен, – произнёс Кулаков и положил трубку.
– Гена! Пельмени есть! Будем варить? – спросил Симаков вошедшего на кухню Кулакова, – А, в прочем, чего я спрашиваю? Конечно будем варить. Я знаю, ты их любишь. Зинаида налепила полный морозильник. Наверно давно не ел пельменей?
– Два дня назад заходил в пельменную пообедать. Попробовал какие теперь стали делать пельмени. Вообще ничего, есть можно! Я думал, что там варят пельмени такие, как раньше, помнишь? По 70 копеек за пачку. Но было, похоже, как будто вручную пельмени лепили, а я хотел именно тех, фабричных. Давай пельмени Зинаиды Владимировны, у неё они всегда были вкусные.
– Вода кипит, через 10 минут всё будет готово! Генка, а ты случайно не женился в своей Америке? – неожиданно спросил Симаков.
– Да я и сам не знаю. Живу, как теперь говорят, в гражданском браке. Имя у неё Элизабет. Я зову её просто – Лиза. Лиза на двадцать пять лет младше меня. У неё есть своя квартира, у меня своя. Работаем вместе вот уже 20 лет. Проще говоря, как она пришла к нам в лабораторию после окончания университета, так через месяц мы и сошлись. У нас свободные отношения. Если мне надо поработать немного дольше, то я остаюсь в лаборатории, а когда заканчиваю свои дела звоню Лизе и говорю, чтобы ждала меня. Часто мы вместе с работы едем или ко мне, или к ней, тут разницы нет. Её необходимые вещи есть в моей квартире, а мои у неё. Иногда разъезжаемся по своим квартирам. Отдыхать друг от друга тоже надо время от времени. В такие вечера она общается со своими подругами, а я отдыхаю за компьютером. Друзьями, кроме Лизы и Джейка Дэвиса, в Америке не обзавёлся. Да, Рустам, конечно, мой друг ещё по институту. Без него я бы пропал в Афганистане. Между нами говоря, это Рустам меня вытащил из этой Афганской мясорубки. Правда, мы с ним редко встречаемся, он живёт в пригороде Лос-Анджелеса. Созваниваемся раз в неделю. Бывает, что и в гости друг к другу раз в год приезжаем. Вот и все друзья. Там другие понятия о дружбе. Есть несколько приятелей, с которыми могу скоротать вечерок, но не больше. Правда, с Джейком Дэвисом сдружился из-за того, что он заядлый альпинист, а так неизвестно как бы дело обернулось. Это, собственно, он мне и помог в Америке устроиться в университетскую лабораторию. Познакомился я с ним в Пакистане, но это отдельная история, – дал Кулаков длинное пояснение на заданный вопрос.
– Ладно, отдельная история, так отдельная, а сейчас за стол! Пельмени сварились, – пригласил Симаков Генку.
*****
Маленький отряд из четырёх человек до затерянного в горах кишлака добрался только на исходе второго дня. В первый день пути, когда ехали в зоне леса, часто приходилось останавливаться под прикрытием деревьев, прячась от вертолётов, пролетавших над ущельем. Чем выше по ущелью поднимались всадники, тем реже стали пролетать вертолёты, а ущелье становилось всё уже и уже.
Как потом выяснил Кулаков, двух людей Мустафы звали Исахан и Вахид. Исахан ехал впереди отряда, за ним Кулаков, за Кулаковым Хамид, а замыкал процессию Вахид. Хорошая тропа, по которой продвигался отряд, исчезла. Каким чутьём Исахан находил чуть заметную тропу среди камней и скал, Генка никак не мог понять. Хотя сам когда-то водил группы туристов по незнакомым горам, без всяких троп. Сориентироваться где проходит тропа было бы легко, если по ущелью гоняли скот, но, по всей видимости, скот через это ущелье не гоняли. Слишком оно было скалистым и узким. Начинало темнеть, когда отряд неожиданно вышел на ровные, широкие альпийские луга. Кулаков приметил странную особенность. На уже пожухлых, осенних альпийских лугах виднелись многочисленные тропы, но ни одна из них не подходила даже близко к тому ущелью, откуда только что поднялся отряд.
Афганские пастухи
Лёгкий ветерок донёс до Генки запах дыма, и он начал оглядывать окрестности, в поисках его источника. За небольшим, ещё кое-где зелёным холмом, в сторону которого направлялся Исахан, Генка увидал тоненькую струйку синего дымка. Исахан что-то сказал своим попутчикам и те начали громко переговариваться между собой. Через пять минут всадники подъехали к низкой каменной хижине. Из небольшой трубы вился синий дымок. Исахан, как показалось Генке, кого-то громко позвал. Из хижины вышла женщина лет тридцати, а за ней выкатились трое маленьких ребятишек. Поприветствовав друг друга, Исахан начал о чём-то расспрашивать женщину. Та быстро заговорила и несколько раз показала рукой в сторону гор, на склонах которых паслись отары овец и горные яки. Исахан утвердительно кивнул, и женщина исчезла в лачуге. Трое маленьких ребятишек с любопытством разглядывали приезжих. Исахан спешился, Вахид, Хамид и Кулаков последовали его примеру. Вахид с Хамидом расседлали лошадей, стреножили их и пустили пастись на ближайшую лужайку. Прихватив свои хуржумы, все вошли внутрь убогого жилища пастухов. Посреди лачуги на примитивно сложенном очаге, варилась какая-то похлёбка. В углу стоял низкий квадратный стол, с разложенными вокруг него подушками и одеялами. Трое афганцев молча направились к столу и стали устраиваться на подушках. Кулаков последовал их примеру. Достав из хуржумов кое-какие съестные припасы, афганцы вывалили все это на стол.
Короткие сумерки быстро переходили в ночь. В это время в хижину вошли два бородатых афганца. Все мужчины бурно начали обниматься, похлопывая руками друг друга по плечам и спине. Кулаков равнодушно смотрел на эту церемонию, никак не выражая своих чувств. Наконец все развалились вокруг стола, и женщина быстро поставила перед каждым пиалу с горячим мясным бульоном, а посреди стола водрузила большую глиняную тарелку с кусками бараньего мяса. Афганцы шумно ели, громко разговаривая, и изредка бросали косые взгляды на Кулакова. Генка разговора афганцев не понимал, только иногда улавливал произнесённое имя Мустафы. После еды Кулакова разморило, и он уснул тут же за столом, откинувшись на подушки. Громкие голоса и смех афганцев ничуть не беспокоили его. Кулаков был ещё слаб после болезни, да и усталость целого дня езды верхом давала знать. Конечно, езда на лошади по горам несравнима с пешим переходом, но Генка на лошадях верхом никогда долго не ездил, и потому сильно утомился.
Утром Кулакова разбудил Хамид, жестами давая понять, что надо подниматься, есть и двигаться дальше. Когда Генка вышел из лачуги, то чуть не задохнулся с непривычки холодным, разряжённым воздухом. Всё вокруг от инея было белым. В вершинах снежных гор только начинало играть солнце. Лошади были уже осёдланы и готовы к дальнейшему путешествию. После завтрака, состоявшего из кислого молока с куском лепёшки и горячего чая, трое афганцев и Кулаков отправились дальше, в сторону заснеженного горного хребта. Пока путники пересекали небольшое горное плато с альпийскими лугами, солнце пригрело южные склоны гор, растопив утренний иней. Под лучами утреннего солнца капельки росы засверкали всеми цветами радуги, как бриллианты. Вскоре альпийские луга закончились и лошади зацокали копытами по каменистой тропе.
Хорошая тропа около полутора метров в ширину, плавно начала подниматься к самому гребню горного хребта. По такой тропе мог свободно передвигаться большой караван гружёных верблюдов. Возможно, это был участок какого-то древнего, караванного пути ещё со времён Александра Македонского. Миллионы копыт лошадей, верблюдов и овец, веками утрамбовывали склоны гор, пока не получилась тропа, похожая на узкую дорогу. Кулаков взглядом проследил куда вела тропа. Тропа была хорошо видна на склонах гор и кое-где вверху, под самым гребнем, проходила по свежевыпавшему снегу. Генка увидел перевал, в который тоненькой ниточкой упиралась тропа. Перевал был в снегу, и потому чёрная ниточка тропы отчётливо выделялась на фоне белого снега. Вероятно, недавно прогнали отару овец с летних пастбищ на зимовку. По ходу лошадей, он определил, что до перевала путь займёт часа два.
Кулакову вдруг ужасно захотелось определить высоту перевала, но ориентироваться по каким-либо признакам в этих горах он не мог, поскольку здесь был впервые и не по своей воле. Генке никто не мешал думать, а мерное покачивание в седле, только способствовало этому. Вспомнились Фаны, Гиссарский хребет, которые отдалённо напоминали эти горы. Как понимал Генка, это была горная система Гиндукуш. О Гиндукуше он знал немного. Как-то перелистывая энциклопедический словарь прочитал краткое описание гор Гиндукуша, но это были скудные сведения, из которых он почерпнул только то, что высота гор достигает до семи с половиной тысяч метров. Кулаков начал прикидывать, вычислять, сопоставлять различные приметы определения высоты гор с теми приметами, которые ему были знакомы по Северному Тянь-Шаню, Фанам, Гиссарскому хребту. По самым грубым и приблизительным расчётам, у Генки получилось, что перевал, к которому направлялись всадники, должен быть не ниже, чем 4500 метров над уровнем моря. Много позже, Кулаков узнает истинную высоту перевала и окажется, что он ошибся совсем ненамного. Перевал был выше всего на каких-то 200 метров!
Вопреки ожиданиям Кулакова, тропа с перевала пошла не вниз, а горизонтально начала петлять среди скал по северному склону горного хребта. С северной стороны склоны гор были полностью покрыты глубоким снегом. Отчётливо просматриваемая тропа тянулась до небольшого отрога основного хребта и исчезала за ним. Почти с самого перевала круто вниз спускался большой ледник. Его язык терялся где-то далеко внизу каменистого ущелья. Неяркое ноябрьское солнце скрылось за гребнем хребта, как только путники начали движение по горизонтальному участку пути. Сразу же стало очень холодно, а лёгкий ветерок усиливал это ощущение.
Исахан пришпорил своего коня, все остальные участники путешествия также подстегнули своих лошадей. На самой тропе снег был неглубокий и на нём были хорошо видны следы множества бараньих копыт. Лошади легко приняли предложенный темп, и отряд довольно быстро преодолел этот несложный участок пути. За отрогом тропа ещё какое-то время шла горизонтально, а потом плавно начала спускаться в широкую, горную долину.
Шла вторая половина дня, и солнце вновь выглянуло из-за хребта, уходя на запад. Чуть-чуть потеплело, то ли оттого, что солнце выглянуло, то ли оттого, что путники значительно потеряли высоту. Во всяком случае, Генка не стал так сильно мёрзнуть, как он мёрз сразу же после перевала. Он начал оглядываться по сторонам, рассматривая и запоминая очертания гор. Солнце опять скрылось, но уже за другим высоким горным хребтом на северо-западе. В это время Исахан издал радостный возглас, означавший, скорее всего, что путешествие подходит к концу.
Кулаков сразу даже и не заметил, что отряд въехал в кишлак. Хижины, пристроенные на горном склоне, были почти незаметны, такие же серые, как и окружающие скалы. Всадники спешились возле одной из хижин и Исахан, не постучав, вошёл внутрь хижины. Через минуту из хижины вышел Исахан в сопровождении афганца лет пятидесяти. Поздоровавшись с Хамидом и Вахидом, он подошёл к Кулакову, и с совсем незаметным акцентом обратился на русском языке к Генке.
– Здравствуй русский! Как тебя зовут? – Генка опешил от такого вопроса на родном языке.
– Кулаков Геннадий Петрович, инженер-связист! – тут же ответил Кулаков без всякой заминки.
– Хорошо, Геннадий Петрович, будем знакомы, меня зовут Исмаил, я отец Исахана. В этом кишлаке я буду, вроде как, за старшего, – и афганец протянул руку Кулакову.
– Рад познакомиться, – ответил Кулаков, – и вдвойне рад тому, что могу хоть с кем-то общаться на русском языке.
– Прошу в дом. В тепле за чашкой чая и поговорим, – сделал приглашающий жест в сторону двери Исмаил.
Исахан открыл дверь и стал ждать, когда все зайдут внутрь. Кулаков вошёл в хижину через низкую дверь и удивился тому, что внутри дом оказался очень приличным. Во всяком случае, внутреннее убранство дома нисколько не соответствовала тому, как хижина выглядела снаружи. В свете нескольких масляных светильников, расставленных в разных углах большой комнаты, Генка отметил обилие дорогих и красивых ковров. Ковры устилали пол и висели на стенах. Мебели, как таковой, почти не было, но вдоль одной стены был сооружён большой стеллаж, до самого потолка, полностью уставленный книгами. В одном углу комнаты стоял низенький стол, размером примерно два на два метра, и множество подушек и одеял вокруг него. В комнате, кроме входной двери, было ещё три двери. Одна, похоже, вела на кухню, а две другие во внутренние комнаты дома. Внутри дома было тепло, но источник тепла Генка в первое время не определил.
Исмаил громко позвал: «Хабиба!», и из двери, как определил Кулаков, ведущей на кухню, вышла женщина в широком цветастом платье и платком на голове. Похоже это была жена хозяина дома. Исмаил распорядился на счёт чего-то, и женщина скрылась за дверью. Однако через минуту появилась с кувшином и небольшим тазиком. Тазик поставила в углу на невысокий табурет. Исмаил первый подошёл, сполоснул руки и лицо, и взял поданное женой полотенце. Затем эту же процедуру проделал Исахан, Хамид и Вахид. Кулаков последовал их примеру, после чего все расположились около низкого стола.
Ужин прошёл в молчании. Лишь изредка Исмаил спрашивал что-то у Исахана и Хамида, те коротко отвечали и опять замолкали. Вахид вообще не произнёс ни одного слова. После ужина Хамид и Вахид молча, встали и вышли из дома. Кулаков ждал, что будет дальше. Встал Исахан, сказал несколько слов отцу и скрылся за одной из дверей.
– Ты сегодня будешь ночевать в этом доме, – сказал Исмаил, – я хочу с тобой поговорить на русском языке, давно не разговаривал, соскучился.
– Воля ваша, – покорно ответил Кулаков, – я у вас в плену.
– Ты не у меня в плену, ты пленник Мустафы! Сейчас ты у меня в доме, а это означает, что ты мой гость! – возразил Исмаил, – Завтра Исахан и Вахид отправятся в обратный путь. Их ждёт Мустафа. Ты с Хамидом будешь жить в доме Мустафы. Он так распорядился. В том доме живёт престарелая Марьям, мать Мустафы. Она уже мало что может делать сама, поэтому ты и Хамид будете делать всю необходимую работу по дому. Когда выпадет снег, а это будет со дня на день, в нашем кишлаке работы немного. Так, скотину накормить, убраться в хлеву, дров нарубить, всё это не сложно. Летом работы много.
– А что, Мустафа родом из этого кишлака? – спросил Кулаков.
– Отец Мустафы и мой отец, родные братья, так что Мустафа мой двоюродный брат. Наши отцы здесь родились, Мустафа тоже. Я родился в Советском Союзе, в Хороге, слышал о таком городке? – Исмаил повернулся к Кулакову.
Хорог 1946 г.
– Конечно, слышал. В Таджикистане, рядом с рекой Пяндж. Знаменитая высокогорная автотрасса Ош – Хорог. Сколько раз мечтал прокатиться по ней, так и не получилось, – мечтательно ответил Кулаков.
– В Хороге я родился, – продолжил Исмаил, – с русскими рядом жил, в школу русскую ходил, семь классов закончил. Потому русским языком владею. В классе был лучшим учеником по этому предмету. Нравится мне русский язык, вот и рад поговорить с тобой, считай, что почти на родном языке. Ты посмотри сколько у меня книг! Больше половины на русском языке! Люблю читать, особенно длинными, зимними вечерами. Кстати, книгами меня Мустафа регулярно снабжал. Всегда привозил несколько хороших книг из своих контрабандных командировок. Как здесь, в Афганистане, неразбериха началась, так Мустафа перестал ходить через границу. Новых книг давно уже не привозил.
– Я что-то не пойму, Исмаил, твой отец родился здесь. А как он попал в Таджикистан? Судя по всему, вы там долго жили. Сейчас опять сюда перебрались, в родной кишлак, – незаметно Кулаков перешёл на «ты», – что случилось? Что заставило вас вернуться в Афганистан?
– Ни что! А кто! – с каким-то внутренним сожалением сказал Исмаил, – НКВД начало нами очень сильно интересоваться, вот и пришлось бежать в родные места. Я говорю НКВД, потому что привык к такому названию, хотя в марте 46 года это уже стало Министерство государственной безопасности. Вот такие исторические тонкости потом пришлось узнать.
– А какой интерес вы представляли для НКВД? Что им от вас надо было? – спросил Кулаков.
– Ой, Геннадий Петрович, не скажи! Интерес очень большой был! Я мальчишкой был, тоже понять ничего не мог. Потом, когда подрос, я отца спросил, зачем, мол, мы из Советского Союза бежали? И тут он мне всю правду и рассказал, – с горькой усмешкой Исмаил посмотрел на Кулакова, – мой отец в отряде Ибрагим-бека был….
– А кто такой Ибрагим-бек? – перебил Кулаков.
– Ибрагим-бек, – спокойно начал объяснять Исмаил, – был одним из руководителей басмаческого движения на юге Таджикистана. Под его началом стояло до тысячи сабель! Весной 31-го года отряд Ибрагим-бека уничтожили бойцы Красной Армии. Его самого взяли в плен, и месяца через два расстреляли. Моего отца в том бою тяжело ранило. Трое суток пролежал в кустах. Потом, совершено случайно, на него кто-то из местных жителей наткнулся. Ночью перетащили к себе домой, кое-как перевязали и тайно, за несколько десятков километров, увезли в Хорог. Кто его подобрал, кто перевязывал, кто перевёз его в Хорог, отец так и не узнал. Без сознания был, очнулся только в районной больнице Хорога. К нему сразу из милиции с вопросами: «Кто такой? Откуда?» Отец тогда по-русски совсем не понимал ничего. Позвали санитара, таджика, который помог отцу объясниться с милицией. Хоть отец был и тяжелораненый, но сообразил, что правду говорить не следует. Сказал, что он из далёкого горного кишлака решил спуститься в долину, чтоб не умереть с голоду. По дороге на него напали вооружённые люди, всё отобрали, а в него несколько раз выстрелили из винтовки. Наверно подумали что убили, а он жив остался. Дальше ничего не помнит. По времени как раз совпадало: Ибрагим-бек со своим отрядом в тех местах прошёлся. Решили, что мой отец, жертва людей Ибрагим-бека. Милиция оставила потом моего отца в покое. Когда отца выписали из больницы, ему идти было некуда. Назад в Афганистан? Вряд ли бы он осилил дорогу. Пешком, с негнущейся левой ногой после ранения, через горные перевалы…. Нет, это было невозможно. Тогда он попросил завхоза, пожилого таджика, чтоб его оставили при больнице. Согласен был на любую работу, лишь бы разрешили ночевать на больничной койке, да питаться в больничной столовой. Завхоз переговорил с главным врачом и отцу временно разрешили остаться. Грубой физической работы было много и всё только за еду и ночлег. Через месяц завхоз сказал отцу, что он может занять маленькую комнатку в полуподвале. Нужно только выбросить весь хлам из кладовки, и будет жилая комната для отца. А ещё через день вызвали в отдел кадров. Со слов отца, инспектор отдела кадров заполнил необходимые анкеты и документы, и сказал, что со следующего месяца отец будет получать зарплату на законных основаниях. За проживание платить ничего не придётся, а вот за питание в столовой, с зарплаты будут высчитывать. Но вычеты за питание, скорее всего, были чисто символические. Отца всё это устраивало, он был счастлив, что так всё складно получилось. В конце лета в больницу нагрянула комсомольская агитбригада, с лекцией и концертом художественной самодеятельности для больных и сотрудников больницы. Явка на лекцию и концерт была строго обязательна для всех сотрудников, от главного врача и до разнорабочего, каким был мой отец. На этом концерте мой отец приметил молоденькую, симпатичную таджичку из агитбригады, которая через год стала моей матерью, – Исмаил на минуту задумался.
– Интересная история, – воспользовавшись паузой, сказал Кулаков.
– Да, история интересная, – согласился Исмаил, – моя мать была активная комсомолка. Как она говорила, что представляет собой облик «свободной женщины Востока». После того, как я родился, мать ещё больше стала проявлять активность в комсомольской работе. К тому же она училась на вечернем отделении «рабфака». Мне было всего два года, а её уже направили работать инструктором горкома комсомола. Нам выделили две комнаты в большом доме. А ещё через три года моя мать пересела в кресло третьего секретаря горкома партии. Мы опять переехали. Теперь у нас была большая, отдельная, четырёхкомнатная квартира, с водопроводом и телефоном. В большом доме было много детей и почти все русские. Я вырос среди русских, в школу русскую пошёл, так захотела моя мать. Всё было хорошо, а потом…, а потом война. Всех мужчин на войну стали забирать. Моего отца не тронули, левую ногу он так и не сгибал, да и мать, наверное, слово где-то замолвила. К тому времени большим начальником стала, уже в обкоме работала. В середине войны, летом 43 года, я как-то ночью проснулся от шума голосов в большой комнате. Мой отец с каким-то мужчиной на таджикском языке разговаривал, а мать всё время встревала в их разговор и была чем-то очень недовольна. Утром я увидел мальчишку, лет семи, который спал в зале на диване. Следом за мной в зал зашёл отец и жестом показал, чтоб я не шумел. Взял меня за руку и повёл в кухню. На кухне он мне сказал, что мальчика зовут Мустафа и он мой двоюродный брат. Какое-то время будет жить у нас. Так я впервые увидел своего брата Мустафу. Чуть позже отец мне сказал, что Мустафу из дальнего кишлака привёз его родной брат, мой дядя. Дядя хочет, чтобы его сын Мустафа, немного поучился грамоте. Моя мать устроила Мустафу учиться в школу, в которой учился и я. За несколько месяцев Мустафа научился довольно сносно, говорить по-русски, но учёба в школе ему давалась с трудом. Конечно, я был постарше и помогал ему во всём, но он был своенравным, упрямым мальчишкой. В 46 году я закончил семилетку, а Мустафа, с грехом пополам, три класса начальной школы. Отец Мустафы за три года, ни разу не объявился. Я его ни разу не видел и ничего о нём не слышал. Летом 46 года моя мать в составе обкомовской делегации отправилась в дальний кишлак, на какой-то праздник, я так до сих пор и не знаю, что это был за праздник. С праздника она не вернулась. Машину, в которой ехала обкомовская делегация, на обратном пути обстреляли неизвестные. Моя мать, водитель и секретарь горкома партии были убиты на месте. Ещё два обкомовских сотрудника получили тяжёлые ранения, – Исмаил, тяжело вздохнув, на какое-то время замолчал.
Der kostenlose Auszug ist beendet.