Я вынул камеру, стараясь не попадать в поле зрения объектива. Внимательно оглядел устройство, нашел нужные кнопки. Конечно, это не простой «камкордер», которым могут снимать даже дети и дегенераты, но в принципе ничего сложного нет. Я включил камеру и осторожно навел объектив на пятиэтажку. Нашел в видоискателе крыльцо.
– Что, уже колбасит? – снова влез Серега.
Я посмотрел на него, пытаясь понять: он уже окончательно пьян и не соображает, что мы делаем, либо он меня просто подначивает?
– Отстань! – бросил я и повернулся к дому.
Скоро из подъезда выйдет Червяков. Он поедет в казино проигрывать выручку своих магазинов. Он никогда не нарушает устоявшийся за много лет график: позднее пробуждение, офис, переговоры, склад, поставки, домашний ужин и казино до трех часов утра. Затем немного сна в обнимку с любимой женой и с утра снова по тому же кругу.
Жирная сволочь. А не взять ли мне твое лицо крупным планом?
– Я пы-примерно представляю, что ты чувствуешь, – вставил Косилов. Он тянул сигаретку, прислонившись к окну. На губах его все еще играла улыбка, но в голосе появилось что-то демоническое. – Тебе кажется, что ты играешь, дурачишься, и сейчас ты, конечно, развернешь мы-машину и уедешь отсюда, к чертовой матери. Но на самом деле тебе хочется попробовать. Хочется, да?
Я молчал. Сукин сын попал в десятку, руки и ноги у меня просто плясали от возбуждения.
– Знаю, что хочется. У меня тоже все зудело пару раз, когда я уже понимал, что могу это делать, но…
Он умолк. Эта скотина, закончившая тот же факультет, что и я, прекрасно знала, как давить на психику.
– Но?.. – заглотил я его крючок.
– …но гы… гы-гы… – Он аж вспотел.
– Твою мать, Цицерон!..
– …Гырех на душу брать не стал… Фу, блин. И ты не станешь, потому что ты человек хороший. Сейчас ты посидишь, помастурбируешь с этой штукой, а потом засунешь ее в сумку, развернешь машину и укатишь домой. А завтра начнешь обзванивать знакомых, которые могут одолжить тебе денег, а потом ты пойдешь в банк за экспресс-кредитом, чтобы честно отдать свой долг милейшему парню Максиму Червякову. Ну ты же умница!
– В банке меня пошлют. Кредитная история дерьмовая.
Я посмотрел на часы. Через несколько минут ожидается появление моего героя в секторе обстрела видеокамеры. Признаться, я чувствовал себя в некотором смысле идиотом (впрочем, чего там «в некотором смысле» – полным придурком я себя чувствовал!). Поверил в страшные сказки приятеля, который от спермотоксикоза совсем сошел с ума, а теперь сижу вот в засаде, как казак-разбойник, и готовлюсь стрелять из «Панасоника».
Я хмыкнул.
Червяк появился на крыльце секунд через двадцать. Не сходя со ступенек, нажал на кнопку брелока, открывающую замки джипа, посмотрел на небо. Очевидно, кто-то позвонил ему, потому что он тут же вынул из кармана телефон и приложил его к уху. Начал кивать и что-то гневно выговаривать.
– Да-а, блин, – протянул Серега.
Я на секунду обернулся к нему. На лице Сергея блуждала все та же улыбка Винни Пуха, но она не могла меня обмануть, я был уверен, что Косилов напрягся…
…Слушай, Миш, ты в детстве воровал яблоки? Тебя ловили?.. Ощущения свои помнишь, когда убегал от хозяина сада? Вот то-то и оно. Мы с Серегой как будто только что обчистили садовый домик, а теперь прятались в канаве и боялись вздохнуть…
Короче, я включил запись. Таймер в видоискателе камеры начал отсчитывать секунды. Я сразу нажал кнопку наезда, и Червяк в кадре стал плавно увеличиваться в размерах. Я приблизил его максимально и смог увидеть недельную щетину на подбородке и царапину на мочке уха. Макс лоснился и обильно потел – еще пару лет сытой жизни, и сердце откажется прокачивать этот огромный кусок теста.
Червяк прекратил разговор, сел в машину и завел двигатель. Съемка продолжалась. Я выключил камеру, только когда джип моего кредитора скрылся за углом. Бросив «Панасоник» обратно в сумку, я первым делом обернулся к Сереге. На лице у моего друга застыла какая-то странная гримаса – не то ужаса, не то благоговения.
Я почему-то вспомнил фразу, произнесенную персонажем Кевина Спейси в «Красоте по-американски»: «Кажется, ты только что стал моим кумиром».
– Вавилов, псих, отвези меня да-да-мой, – выдавил Серега… и начал смеяться.
Я смахнул пот со лба и, кажется, тоже хихикнул.
Жена Светка уже легла, повернувшись спиной к моей половине кровати. Я стоял в проеме двери спальни и долго смотрел на нее. Спит или нет? Пожалуй, притворяется, потому что не проснуться от скрипа нашей входной калитки невозможно. Тем более человеку с таким чутким сном, как у нее.
– Света, ты спишь? – спросил я тихо.
Никакой реакции.
– Свет!
Тишина. Только тюлевая занавеска дрогнула от сквозняка.
Иногда, когда я вижу ее спящей – такой забавной, губастенькой, помятой, – во мне что-то эдакое просыпается. Я начинаю думать, что все-таки можно всю жизнь любить одну женщину и испытывать к ней определенный интерес. Можно. Но такие моменты коротки, до слез коротки.
Я выключил свет в коридоре, оставив спальню во тьме, и отправился принимать душ. Там я возился минут пятнадцать – никак не хотел выползать из-под теплых струй. Когда закончил и выходил из ванной, вытирая голову полотенцем, увидел в темноте спальни два глаза.
Я чуть не заорал!
Светка, натянув одеяло до подбородка, смотрела на меня с ненавистью… и печалью.
Утром мы с ней не разговаривали. Я плохо спал этой ночью, до четырех часов ворочаясь на диване в своем кабинете, а Светка, судя по выражению лица, отдохнула как следует (мне тогда даже в голову не пришло, что она не видела меня почти двое суток и сильно перенервничала). Она не смотрела на меня, молча сидела напротив и небрежно поглощала бутерброды. Даже на мое будничное «привет» она никак не отреагировала.
На второй чашке кофе мое терпение лопнуло.
– Так и будем дуться? – буркнул я и стал всматриваться в ее лицо, надеясь увидеть хоть какое-то осмысленное движение мышц. Но не увидел ничего.
– И что у нас опять случилось? – продолжил я. – Месячные? С мамой поссорились? Еще что-нибудь? Почему каждый раз за твое плохое настроение должен отвечать я?
Она сломалась. Поставила чашку на стол, отложила бутерброд и буквально пригвоздила меня взглядом к стене.
– Ты ни за что не отвечаешь в принципе. У тебя кризис среднего возраста, у тебя депрессия – ты можешь позволить себе исчезнуть, не говоря ни слова, на всю ночь. Все нормально! Какая, к черту, разница, что у нас случилось? Я уже сказала, что собираюсь подать на развод. Я не шутила.
Я вздохнул. Черт побери, так и есть: тот прилив нежности, который неожиданно настиг меня вечером, когда я созерцал ее спящую в спальне, был всего лишь миражом, и сейчас в свои права вступают совершенно другие чувства.
– Снова запела свою любимую песню, – проговорил я. – Мужика нет, хочется ласки, любви… бла-бла-бла.
– В десятку!
Она ушла, не закончив трапезу. Проходя мимо, задела полой халата мое колено. От нее пахло чем-то сладким. Никогда не мог понять, почему женщины при любых кризисах умеют оставаться свеженькими и благоухающими, как утренние розы, а мужики, стоит им немного получить от жизни под зад коленкой, становятся похожими на обезьян в муниципальном зоопарке.
– Света!
Она не ответила, прошаркала тапками в гостиную.
– Ну и подавай, дура, если других способов не знаешь!
Я уткнулся взглядом в тарелку с бутербродами. С чего я решил, что хочу есть?!
Мы прожили с ней под одной крышей три года, и сейчас мне уже трудно однозначно ответить на вопрос, была ли когда-нибудь между нами настоящая любовь. В этом смысле я полностью метеозависимая особь. Если в окно заглядывало солнце, бумажник распухал от наличности, а Светка при этом не вспоминала старые обиды, мне казалось, что я ее обожаю, что ближе человека на свете нет, что я вот прямо сейчас, не сходя с этого места, возьму ее на руки и унесу к звездам. Но стоило колесу фортуны сделать лишний оборот, а моей «благоверной» (тьфу, ненавижу это слово!) начать копаться в причинах своих несчастий, как мой мозг начинала пронзать одна и та же поганенькая мысль: «Брось ее! Брось! Уходи отсюда! Не трать свою жизнь на человека, который отнимает у тебя энергию, который питается от тебя, как от батарейки. Тебе еще нет сорока, в конце концов! Даже тридцати пяти нет!»
Впрочем, если успокоиться и подумать, то можно прийти к выводу, что свою супругу я сотворил собственными руками.
Мы познакомились, когда ей было 17, а мне уже 28. Я – стреляный воробей, не собравший еще все хлебные крошки, разбросанные на пути; она – испуганная канарейка, покинувшая благоустроенную родительскую клетку. В каком-то из заезженных небесных сценариев, видимо, было написано, что между нами что-то сверкнет, и оно таки сверкнуло! Девчонка влюбилась, со временем влюбив в себя и стреляного воробья. Она еще думала, что слово «Любовь» пишется с большой буквы, а те сложносочиненные предложения, в которых это слово фигурирует, заканчиваются красивым и поэтичным многоточием. Счастливая была девочка. Что ж я с ней сделал?
Не знаю что, но вслух я в этом никогда не признаюсь!
Получается, что она всему училась у меня – ревности, страсти, флирту, бесконечному и нервному ожиданию. Вере. Любовным позам, в конце концов! Училась сначала робко, полностью доверяя моему «богатому жизненному опыту», затем уже активнее вовлекаясь в процесс, а еще позднее и начиная проявлять инициативу. И не только инициативу – характер! А он у нее, если использовать литературный штамп, оказался отлитым из серьезного сплава, используемого, наверно, в строительстве «шаттлов». Дури – до фига! Но стержень, на котором эта дурь держалась, был тверже титана. Так что ничего странного не было в том, что уже через пару лет она меня «делала», что называется, с полоборота.
Да, всего через пару лет – после всех своих загулов, депрессий, метаний и колебаний – я имел репутацию уже не прекрасного принца, а какой-то его неудавшейся китайской подделки. Настоящий принц рано или поздно, конечно, появится, и когда это случится, имитации придется отправиться на склад.
«Сам виноват. Твоя супруга – твоих рук дело. Может быть, стоило быть чуть мудрее, чуть терпимее. Чуть ласковее, в самом деле, как она говорит? Глядишь, все пошло бы по-другому. А?»
Возможно. Но можете меня пытать – не расколюсь.
Я вздохнул и, нажав кнопку покрытого слоем жира дистанционного пульта, включил телевизор…
Черт меня подери, вот тут-то я и вспомнил! ВСПОМНИЛ ВСЕ, ЧТО МЫ ВЧЕРА НАТВОРИЛИ. Почему не сразу, как только проснулся? Не знаю, наверно, потому, что совесть чиста.
– «…узнать известного предпринимателя Максима Червякова оказалось возможным только по отпечаткам пальцев», – пробубнил корреспондент из криминальной хроники местного телеканала.
Я уронил пульт.
Декан психологического факультета профессор Саакян не ошибся, говоря о том, чему был обязан Михаил своими нынешними успехами. Нужно было лишь внести небольшое уточнение: всем этим он обязан падению с качелей, двухминутной клинической смерти и счастливому воскресению. С «того света» (впрочем, побывал ли он там, Миша до сих пор точно не мог сказать) его вытащила прабабушка по материнской линии Юлия Геннадьевна Фромм, потомственная колдунья и психиатр, которая провела треть жизни в лагерях за подпольное врачевание. Бабушка всегда говорила, что прожила свою длинную и по большей части глупую жизнь только «ради одного, но очень большого дела». Эта святая и нескрываемая убежденность вызывала у окружающих лишь брезгливые ухмылки («Старуха из ума выжила, не иначе!»), но ровно до того дня, когда лежащий на коленях у бабули в полной отключке семилетний сорванец открыл глаза и сказал, что «летать – это классно!».
Случилось это солнечным сентябрьским днем 1990 года. Михаилу было семь, прабабушке – семьдесят два. Когда первоклассник вернулся из школы, бабуля накормила его супом с макаронами и кусочками чудом раздобытой говядины, а потом повела гулять. В детстве Миша был мальчиком довольно подвижным, и ему очень нравились качели в соседнем дворе – те самые качели, которые наводили ужас на всех без исключения родителей из окрестных домов. По конструкции они были похожи на насос, качающий нефть, дети на них не сидели, а висели, схватившись руками за перекладины. Любое неловкое движение или ослабление хватки – и ребенок либо улетал вверх, как ракета, либо падал вниз с приличной высоты.
Мишке, увы, выпало второе.
Вдвоем со школьным приятелем они успели качнуться всего пять раз. Бабушка сидела рядом на лавочке, спокойно дышала воздухом и думала, где бы раздобыть сгущенного молока к чаю. Старая мудрая женщина почувствовала беду за несколько секунд до того, как она случилась. Юлия Геннадьевна только успела приподняться со скамейки и сделать несколько шагов, когда Михаил соскользнул со своей перекладины и рухнул вниз головой на толстенные корни деревьев. Второй мальчишка, потеряв равновесие, едва не улетел на крышу стоявшего рядом гаража, но бабушке было уже не до того.
Мишка вырубился. Старому опытному медику, точнее, колдунье, ничего не стоило определить состояние клинической смерти, и бабуля сразу поняла: у нее есть всего несколько минут, чтобы «свершить главное дело всей своей жизни, ради которого она терпела лишения».
Что она делала с мальчишкой, доподлинно не знает никто. Свидетели этого «родительского кошмара» только наблюдали, как Юлия Геннадьевна, крикнув кому-то в сторону «Вызовите „скорую“!», положила голову Михаила себе на колени и начала поглаживать ее, что-то нашептывать ему прямо в ухо. Большинство очевидцев решило, что старая женщина так горько и беззвучно оплакивает своего правнука, но те, кто стоял ближе, видели и слышали несколько больше. Хотя и они ничего не поняли.
Приехавшая на место бригада медиков констатировала: у пацана несколько ссадин, «легкое сотрясение мозга» и шок. Им и в голову не могло прийти, что всего несколько минут назад мальчика практически не было в живых. Они поняли это позже, уже после внимательного обследования в больнице, но там, во дворе, они просто обругали бабушку за попустительство, а сотрудников ЖЭКа – за систематические покушения на убийства.
После того жутковатого случая от смертоносных качелей осталась только одна металлическая стойка. Выкорчевывать ее из земли коммунальщикам было лень.
После краткого ознакомительного визита на тот свет Михаил Поречников немного изменился. Внешне он оставался таким же подвижным, любознательным и в меру покладистым мальчиком, но те, кому выпадало счастье тесно пообщаться с ним, находили в нем нечто новое.
Он начал подолгу вглядываться в глаза собеседникам, и взгляд его в эти минуты становился стеклянным. Одноклассникам стало казаться, что в процессе общения Миша куда-то улетает и уже не слышит, что ему говорят, но это было не так. На самом деле юный Михаил учился «сканировать».
То, что он узнавал в результате подобного исследования, зачастую его озадачивало. Например, взяв однажды за руку своего закадычного друга Ваську Конюхова, троечника и приличного раздолбая, ненавидящего девчонок, Миша узнал, что в душе Василий просто высох от любви – насколько вообще могли сохнуть от любви учащиеся третьего класса общеобразовательной школы в далеком 1993 году. Задав несколько наводящих и «прощупывающих» вопросов, Мишка узнал, кто именно являлся объектом фантазий Васьки во время его сеансов онанизма. Кстати, и онанизм его он «увидел» сразу, хоть сам Васька и уверял, что этой заразой занимаются «только придурки всякие» (странно, но себя Миша придурком почему-то не считал).
Результаты исследований настолько ошеломили и вдохновили Михаила, что он даже не попытался выяснить, откуда на него свалилась этакая благодать и что ему с ней делать. Он просто наслаждался своими новыми способностями, используя их исключительно в развлекательных целях.
Со временем он научился угадывать настроение и даже физическое состояние учителей и соответственно правильно моделировать собственное поведение у доски. К шестому классу он мог определить примерный диапазон тем для экзаменационных сочинений и степень сложности контрольных по алгебре, а в восьмом он сделал для себя новое открытие, обнаружив, что может снимать головную боль. Он просто немного погладил по голове свою соседку по парте, звезду класса Жанну Жданову, которая часто жаловалась, что ни черта не запоминает и не видит, что написано на доске. Учителя быстро нашли этому объяснение: Жанна просто ленится, не желает учиться, а потому карьера шлюхи при богатом женатом мужчине ей обеспечена. Однажды девчонка разрыдалась, увидев в тетради жирную «двойку» за плохо сделанное домашнее задание. Михаил подсел рядом, в шутку начал ее жалеть… и почувствовал, как по руке его протекает что-то холодное и колючее, пульсирующими волнами плывет от кисти к плечу и дальше – в никуда. Он остановился, но Жанка, курва, повернув к нему заплаканное, но по-прежнему красивое личико, попросила продолжать.
После уроков в коридоре первого этажа она подошла к нему и сказала очень серьезно:
– Поречников, я теперь обязана на тебе жениться!
– В смысле?
– У меня башка перестала болеть после твоих поглаживаний! А она у меня все время болела! Мишка, ты – просто обалдеть!..
И пошла себе.
В тот же вечер Михаил явился на кухню к матери. Потомственная учительница младших классов сидела в обнимку с чашкой холодного чая, курила длинные ментоловые сигареты и читала какой-то глянцевый журнал. Появление сына на кухне в столь важный момент (никто не смел мешать маме пить холодный чай и курить на кухне после тяжелого трудового дня) ее удивило.
Здесь стоит сказать, что к шестнадцати годам родители почти окончательно махнули на Мишку рукой. Отец, потомственный крановщик и постоянный участник гаражно-кооперативных чемпионатов по литроболу, понял, что «нормального мужика и наследника», способного заколачивать бабки, из сынули точно не получится – слишком уж он интеллигентный для этого. А мать, в свою очередь, пришла к выводу, что для настоящего представителя авангарда интеллигенции он слишком беспечен и недостаточно амбициозен. Он даже учится хорошо не потому, что это нужно для поступления в вуз, а как-то невзначай, без всякой видимой причины и как будто даже с удовольствием, словно смакует свое любимое томатное мороженое. Потомственной учительнице младших классов это казалось дикостью.
– Случилось чего, Миш? – встрепенулась мама.
Парень, наливая себе в чашку кипяток из электрического чайника, посмотрел на нее рассеянно.
– Все в порядке, мам.
– Уверен?
– Абсолютно.
Мать хотела было вернуться к чтению, но краем глаза заметила в кармане спортивных штанов Михаила синюю обложку маленького издания Евангелия. Эти карманные сборники им в школу пару лет назад принесли какие-то миссионеры, которых проморгала охрана, но мама ни разу не видела, чтобы их в этом доме использовали по назначению, то есть читали.
У матери появились новые вопросы.
– Скажи мне, друг сердешный, к чему у тебя душа лежит? Почему я до сих пор не знаю, куда ты собираешься поступать после окончания школы? Тебе ведь всего ничего остается.
– А я этого тоже не знаю.
– А кто будет знать? Пушкин?
– Предпочитаю Достоевского.
– Тебя привлекает депрессивная литература?
– Он не депрессивен, – снисходительно улыбнулся Михаил, – он реалистичен.
Мама сделала паузу, внимательно посмотрела на коротко стриженный затылок сына, будто могла там что-то вычитать.
– Миша, у тебя есть девушка?
Сын повернулся к ней. Он размешивал сахар в чашке, стуча ложечкой по стенкам. Маму это жутко бесило – Мишка всегда стучал ложкой и даже как будто медитировал под эти мерзкие звуки.
– Зачем тебе это, мам?
– Что зачем? Зачем знать? Тебе не кажется, что это нормальный вопрос для матери шестнадцатилетнего юноши?
– Нет, не кажется. Это скорее НЕ нормальный вопрос. Если бы я был шестнадцатилетней девчонкой, мы с тобой могли бы поговорить о раннем сексе, противозачаточных средствах и о том, как хорошо хранить девственность до брака. Но я…
Мать вздохнула. Попытка исследовать содержимое черепной коробки этого таинственного молодого человека закончилась провалом. Она погасила сигарету в блюдце.
– Слушай, Миш, – сказала она, – я не хочу тебя пытать, как фашиста в партизанском лесу, я просто хочу понять, что за человека мы вырастили.
– А вот об этом я и хотел с тобой поговорить. – Михаил присел на табурет. – Расскажи, что со мной происходит. Это как-то связано с падением в первом классе?
Мама растерянно моргала.
– Ты о чем?
– Не притворяйся. Неужели ты ничего не видишь?
Мама держалась до последнего.
– Говори яснее, и я тебе, может быть, отвечу.
Михаил поставил чашку на стол, почесал подбородок. Яснее так яснее, о’кей, блин.
– Мам, я знаю, что ты скопила приличную сумму денег. Ты хочешь уехать отсюда. Не знаю точно, надолго ли, но у тебя были мысли, что навсегда. Тебя здесь больше ничего не держит – ни сын, ни тем более муж, законченный люмпен и алкоголик, за которого ты вышла просто по какому-то недоразумению. Примерная конечная цель твоего путешествия – или Омск, или Оренбург, что-то на «о», точно разглядеть не могу. Но в любом случае там тебя кто-то ждет… Еще что-нибудь рассказать?
Нельзя сказать, что у мамы отвисла челюсть. Она просто уронила ложку на пол, отвернулась к стене и начала кусать губы. К слову, эту гадкую привычку Михаил унаследовал именно от нее, он обожал грызть эти чертовы губы.
– Мам, ты меня слышала? Как ты думаешь, откуда я это узнал?
Она повернулась к нему с видом пойманной на измене жены моряка.
– Так и есть, старая кляча подарила тебе эту заразу… А я надеялась, что мне показалось.
Нет, ей не показалось. Михаил принял на себя часть способностей прабабки. Впрочем, черт его знает, сколько именно она ему отдала. Если только часть, то в этом случае оставалось, нервно сглатывая слюну, догадываться, сколько умела она сама. Но вполне возможно, что он унаследовал все, чем она владела, потому что к моменту окончания школы и поступления в институт Михаил начал пугать своими талантами уже самого себя.
Мать так и не рассказала ему о происхождении этих способностей. Она лишь обмолвилась, что баба Юля лечила некоторые болезни одними движениями рук, иногда угадывала мысли и делала что-то еще, чего мама «уже не помнит» (в этом Миша сильно сомневался). Юлия Геннадьевна Фромм не была ее родной бабкой, она была всего лишь мачехой ее матери, родной бабушки Михаила. Поэтому никакой наследственной связи не просматривалось, и баба Юля передала это нечто «вручную», когда вытаскивала мальчишку с того света после падения с качелей. Она сама выбрала себе наследника.
Осознав себя как экстраординарную личность, Михаил успокоился и принялся с наслаждением исследовать жизнь во всех ее проявлениях.
А жизнь была прекрасна! В университете ему неоднократно предлагали пост председателя студенческого профсоюзного комитета: путевки в санатории, билеты на дорогие концерты, регулярный распил праздничных бюджетов и прочую халяву по линии городского комитета по делам молодежи – это ли не мечта студента! Его звали в университетскую команду КВН, предрекая, что своим участием в ней он станет просто мегазвездой и когда-нибудь точно встретится на одной съемочной площадке со своим Даже-Не-Однофамильцем. Но Михаил от всего этого отказывался. Ему нравились девушки, он нравился им, он вызывал уважение у преподавателей, он сам платил многим из них той же монетой, однако по большому счету ему нравилось созерцать бурный водоворот событий, но никак не бултыхаться в нем. Так ему было комфортнее.
Вот только Саакян, черт бы его побрал!
Der kostenlose Auszug ist beendet.