Buch lesen: "Няня для своей дочери. Я тебя верну"
Глава 1
Пять лет назад.
Вера.
Двадцатый час считаю трещины на потолке, чтобы не взвыть отболи.
Лампы жужжат. Во рту сухо и привкус железа, потому что губыискусаны в кровь. Линолеум липнет к ступням, когда пытаюсь встать на схватке,чтобы хоть как-то пережить ощущения, вспарывающие меня без анестезии.
У меня не люкс палата, и нет модной нынче доулы, что поётпесни и помогает продышать боль. Только стены с облупленной краской и чужиестоны из соседней родовой.
Я здесь, кажется, уже вечность, хотя говорят, что двадцатьчасов. Схватки приходят и уходят, как чёрные волны, и каждая забирает кусочекменя. Стараюсь дышать как учили в умной книжке, но в какой-то момент книжкакончается, остаётся только тело: горячее, мокрое, уставшее и измотанное. Тело,которое никак не может понять, чего от него хотят.
Я знала, что роды — процесс сложный и болезненный.Готовилась к этому важному дню и настраивала себя, готовя к возможнымтрудностям, но не думала, что это будет похоже на агонию.
— Ничего, доченька, ничего, — повторяет без конца акушерка,крупная добрая тётка, перетянутая белым халатом. Смотрит мимо меня, куда-то заплечо, чуть косит в одну точку, словно на стене есть знак, которого я не вижу.— Дыши. Вдыхай носом, выдыхай, умница. Всё пройдет, всё забудется.
Она повторяет это, даже когда я молчу, стиснув зубы.
Очередная схватка накрывает и меня ломает пополам. Хватаюсьза спинку кровати. Костяшки белеют. В висках гул. В животе скручивается тугаяверёвка.
Заглядывает врач. Это сухая, уставшая женщина впрямоугольных очках, вечно сползающих на нос. Она говорит что-то про раскрытие,окситоцин, неэффективные схватки и вялую родовую деятельность. Слабо понимаюсмысл её слов, но кажется, это значит, что я не очень хорошо справляюсь.
Датчик КТГ пищит. Сердечко внутри стучит отчаянно, и я ловлюэтот стук, как спасение. Бессвязно шепчу:
— Держись. Держись, моя девочка. Ещё немного.
Лопается пузырь.
Горячо. Стыдно.
Воды мутные и зеленоватые, и все вокруг вдруг страннонапрягаются, начинают двигаться быстрей, разговаривать громче и резче.
— Мекониальные воды!
Я не знаю, что это, но по их лицам понимаю: плохо.
Схватки становятся как волны в шторм. Меня кидает,скручивает, и совсем-совсем не отпускает.
— Тужься, тужься, умница, — ладонь акушерки сжимает моёплечо. — Ничего, доченька, ничего. Всё пройдет, всё забудется. Ещё немногопостараться нужно.
Колени дрожат, спину ломит, крестец распарывает огнём.
— Ещё. Молодец. Ещё… А теперь стоп. Не тужься!
Я не могу остановиться. Моё тело словно живёт отдельнойжизнью, но я из последних сил стараюсь сделать так, как велят. Весь мир мойсжимается до коротких команд. И сквозь треск лампы, гул крови в ушах иметаллический лязг инструментов я слышу крик.
Тонкий, высокий, больше похожий на писк.
Тянусь туда всем телом: моя, моя, моя!
— Дайте! — Не узнаю собственный голос. Он хриплый, севший,сорванный.
Детский плач вдруг обрывается. В палате воцаряетсянеестественная, стерильная тишина, долбящая по барабанным перепонкам сильнейлюбого громкого звука. Я знаю, что это дурной знак. Чувствую это каждойклеточкой измученного тела.
— Асфиксия! Санация, отсос!
Трубка шипит, как змея. Кто-то держит мои колени, чтобы я несорвалась с места.
— Что с ней?! — Пытаюсь подняться, но тяжёлые рукиукладывают обратно. — Что? Она в прядке?!
— Вера, успокойтесь. Ребёнок поедет в реанимациюноворождённых, — врач не поднимает глаз. — Мы сделаем всё возможное.
— Возможное? — Шепчу, ничего не соображая.
Они переносят мою девочку на какой-то металлический лоток наколёсах. Маленькая грудная клетка, сжатая чужими пальцами, остаётсянеподвижной. Я вижу только край розового одеяльца и крошечную пяточку.
Колёса гремят. Створки тяжёлых дверей хлопают.
Тишина…
Я пытаюсь встать, но ноги словно чужие. Мир качается, каквагон несущегося вперёд поезда. Меня придерживают за плечи.
— Ничего, доченька, ничего… — акушерка прижимает меня кподушке. Голос её мягкий, и оттого особенно невыносимый. — Сейчас они всёсделают.
— Я пойду. Я должна. Я мама! Пустите!
— Нельзя. Реанимация закрытая. Тебе нужно… — онапереглядывается с кем-то за спиной, — седативное, иначе ты себя травмируешь.
— Не надо! Не надо, я в порядке!
Я не в порядке. Я разбита и совершенно дезориентирована.
Пытаюсь слезть с кушетки. Тело не слушается.
— Нельзя вставать! — Строгий голос ударом хлыста разрезаетвоздух, и вот уже двое держат меня за плечи.
— Мне нужно к ней! Я мама, слышите? Я её мама!
Где-то между лопаток шевелится зверёк — паника, что скребёткогтями по рёбрам, раздирая кожу на кровавые лоскуты.
— Пожалуйста… дайте руку, я… я дойду!
— Лежим. Дышим!
Где-то рядом плачет чужой младенец. Я точно знаю, что чужой.Голос совсем не похож на голос моей доченьки. Это очень странно... Я почти невидела её, а кажется, что уже знаю настолько, что без труда различу её измиллиона других младенцев.
Пытаюсь молиться, но не помню слов. Просто шепчу: «Дыши, моямаленькая. Дыши, птенчик. Я здесь. Мама рядом. Не уходи. Борись».
В коридоре кто-то говорит быстро и негромко. Слова пробиваютменя как дробь. Я ловлю каждое и не могу сложить из них смысла, кроме одного:там моя девочка. Там без меня ей делают больно.
Спустя какое-то бессчётное количество времени дверь в палатуснова открывается. Входит врач.
— Вера, к сожалению…
Моё тело понимает всё гораздо раньше головы. И градомболезненных спазмов сжимаются мышцы. Перед глазами мутнеет, кислорода нехватает, и я застываю с широко раскрытым ртом, хватая воздух, как выброшеннаяна берег рыбёшка.
Осыпается пеплом моя душа.
— Нет…
— К сожалению, девочка умерла.
— Я не верю вам! Она была здорова!
— Так случается. Роды затянулись. Тяжёлая асфиксия прирождении, отёк… Мы сделали всё возможное.
— Позвольте мне… Дайте! Дайте мне её! Я должна… посмотреть!
— Вера, вам нельзя сейчас. Это вас травмирует. Лучшезапомните её живой. Поверьте, это милосерднее. Мы оформим всё как положено.
— Она моя! Моя! Я её носила! Дайте мне её!
Акушерка подходит ближе, снова укладывает тяжёлую ладонь намоё плечо. Мелко жуёт сухие губы. Капля пота стекает по её виску.
— Ничего, доченька, — шепчет она. — Так будет лучше.
Лучше? Для кого?
— Пожалуйста… — голоса почти нет. Он ломается на каждойгласной. — Я буду тихо. Я не… не буду кричать. Дайте… хоть один раз… Я должнапопрощаться. Я должна…
— Пусть поспит, — бросает врач не мне и выходит.
— Пожалуйста! Одну секунду! Всего одну!
Чужие крепкие руки опоясывают меня, словно ремнями.
— Ложимся. Успокаиваемся. Нельзя так, кровотечение начнётся.
Игла касается кожи.
Я слышу слова и не понимаю их смысла. Не чувствую большеничего, кроме пустого места у моего сердца, там, где ещё совсем недавно билсямаленький птенчик.
Из шприца в плечо вливается темнота. Сначала как чай, слегкаокрашивающий воду. Потом гуще, как чернила. Она расползается по руке,поднимается в шею, заполняет затылок и парализует меня, отключая способностьмыслить.
Звуки заглушаются.
Лицо добродушной акушерки расплывается.
— Не уходи, — шепчу я в пустоту, но губы уже не слушаются. —Не уходи, моя девочка. Я здесь. Я…
Темнота мягко принимает меня в свои объятия.
Глава 2
Наши дни.
Вера.
Будильник лупит в виски настойчивым молоточком.
Тянусь к тумбочке, нащупываю кнопку, затыкая звенящего гада,что будит порядочных людей в такую неприличную рань. Хотя, откровенно говоря,гад прав — вставать уже пора.
Сажусь в постели. Растираю ладонями лицо, тру глаза, передкоторыми стоит мутная пелена после сна.
Робкое сентябрьское солнце, заглядывая в щель в шторах,освещает мою крохотную спальню. Встряхиваю одеяло, и пылинки, взмыв в воздух,купаются в солнечных лучах.
Ловлю их кончиками пальцев.
Завораживающий танец…
Ступни встают на холодный пол. Почти бегом несусь в ванную ивстаю под горячий душ. Я мерзлячка ужасная… Кактус пододеяльный, как говоритмама.
Пар застилает всю ванную комнату, и я сижу, скрючившись подтугими струями воды, пытаясь мысленно подготовиться к сегодняшнему дню.
Взгляд падает на белые линии на животе. Они словно тонкиетрещины на стекле. Когда-то они казались мне уродливыми. Я переживала, чторастяжки не пройдут. Теперь же они являются важным доказательством того, чтокогда-то во мне была жизнь.
Я не прожила, не забыла, не отгоревала. Просто затолкалаубивающие меня эмоции поглубже.
Я не хотела сегодня вспоминать. Никогда не хочу. Но памятьсловно живёт отдельно, то и дело поднимая со дна бередящие душу обрывки.
Разве может оно пройти бесследно? Я потеряла двух самыхлюбимых людей — сначала мужа, затем дочь. Их вырвали у меня, выдрали с корнем,оставив лишь загнивающую рану.
Чищу зубы. Плюю белую пену в раковину и с неудовольствиемразглядываю отражение в зеркале. «Жизнь потаскала» – это про меня.
Открываю окно на кухне — воздух сер, пахнет мокрым асфальтоми свежим хлебом из пекарни во дворе.
Ставлю турку на плиту, сыплю щедро кофе с горкой, чтобыпокрепче. Голубое пламя лениво облизывает бронзовые бока турки. Кофеподнимается мягкой шапкой и едва не убегает. Я снимаю, жду, снова ставлю.
Этот ритуал держит меня на плаву.
Тёплая чашка в ладонях, первый глоток и горечь во рту. Оченьчестная горечь, напоминающая мне о том, какова на вкус реальная жизнь.
Телефон вибрирует. Это Лида, моя лучшая подруга и, посовместительству, директор агентства, в котором я работаю няней.
— Верусь, доброе утро, — слышу в её голосе улыбку. — Ты незабыла, что у тебя сегодня новая семья?
— Не забыла. Помню, конечно.
— Ну и хорошо. Слушай… Верусь, там девочка.
— Знаю. Ты предупреждала.
— Ты уверена, что хочешь? Мы всегда можем найти мальчишек.Есть близнецы, на неделе уже останутся без няни, Яна в декрет уходит. Естьактивный четырёхлетка, пацан просто огонь, с моторчиком, скучно не будет.
Смотрю в окно, на серую решётку веток и мокрый двор.
Девочка…
Я не брала их раньше в подопечные. Обходила сторонойсовершенно осознанно, потому что знала — это неминуемо сорвёт меня в неуместныеэмоции и воспоминания. Само только слово подцепляет меня рыболовным крюком подрёбра. Но сейчас не тот момент, когда я могу позволить себе идти на поводу учувств.
— Уверена. Деньги нужны, Лид. Мне сейчас это очень важно.
Слово «деньги» звучит грубо. Оно звучит так, словно ясобираюсь пожертвовать принципами ради наживы, но… Увы, в моей жизни крайнередко что-то случается просто так.
Мамины анализы из клиники лежат на холодильнике немымнапоминанием о том, что времени всё меньше. И сумма выглядит как стена,отделяющая нас с мамой от спокойной жизни.
Для меня такая сумма почти неподъёмна. И мне неоткуда взятьэти деньги, кроме как заработать честным трудом. Я готова приложить все усилия,вывернуться наизнанку, однако суровая математика против этого плана. Даже еслия очень напрягусь, этих денег мне всё равно не заработать.
— Верусь, но если что — сразу сообщай. Мы тебе найдём другуюсемью. Поняла? Не геройствуй.
— Не волнуйся за меня. Всё будет хорошо.
— Адрес записала? Пропуск у охраны на твоё имя готов, я ужеих предупредила. Дом за городом, минут сорок от кольца. Хозяин… — она делаетпаузу, подбирает слово, — требовательный. Зато платит очень хорошо. Семьяприличная. Верусь?
— Я справлюсь, Лид. Правда.
— Ладно. Я верю. Береги себя.
Сбрасываю. Пью кофе маленькими глотками, дозированно, каклекарство.
Мама в соседней комнате сухо и хрипло кашляет во сне.
Операция назначена на следующий декабрь. Врачи говорят снами спокойно, без угрозы в голосе, но список анализов и сумма на бумагевыглядят как нечто нереальное. Я знаю, мама не верит в то, что нам удастся этосделать.
А верю ли я сама?
Собираюсь и выхожу.
Дорога выматывает.
Метро, электричка, короткая поездка на такси от станции, исерое утро постепенно становится прозрачнее. Пока еду, думаю о маршруте, овремени, о правиле первого дня: наблюдать, не педагогствовать. В голове тихо.Только где-то за грудиной снова появляется тот самый шарик из стекла, которыйперекатывается при каждом повороте, оставляя царапины.
За окном поля, тонкие берёзки чередуются с высоченнымисоснами. Кованные чёрные ограды дорогих домов похожи на нотный стан.
Наконец, я на месте.
Шлагбаум, охрана, вежливый кивок в сторону камеры. Я называюсвою фамилию, и красный глаз загорается зелёным. Поместье вырастает буквальноиз земли, как корабль из тумана: камень и стекло, ровные линии, тишина дорогогопространства.
По каменной кладке иду к высокому крыльцу. Стеклянныевставки на доме отливают холодным голубым. Я ловлю в них своё размытоеотражение — маленькая фигура в тёмном пальто. Совершенно чужая здесь.
Дверь открывает женщина лет шестидесяти, с гладко убраннымиседыми волосами и строгим лицом, но живыми, добрыми глазами.
— Вы, должно быть, Вера? — Спрашивает она негромко. —Проходите, пожалуйста. Меня зовут Татьяна Павловна. Я экономка.
Снимаю ботинки и пальто, перехватываю ремешок сумки наплече.
Дом пахнет чем-то чистым и невидимым — не хлоркой, нет, —хорошим мылом, полированным деревом и тёплым хлебом из духовки. Пол под ногамитёплый. Стены выкрашенные в те странные правильные и модные оттенки, названиякоторых я не знаю и никогда не запомню.
— Идёмте, я вас провожу, — Татьяна Павловна ведёт менякуда-то вверх по широкой лестнице из тёмного дерева. — Анюта в своей комнате.Она любит строить. И книги с картинками любит. Тихая, добрая девочка. Впрочем,прошу не обманываться, характер у неё тоже есть.
На столике ваза с белыми розами. Они идеально одинаковые,будто вылитые по форме. На стене вдоль лестницы светлые прямоугольники, словнораньше здесь висели картины или фотографии в рамках. Не решаюсь спросить, кудаони делись теперь.
— Сюда, — Татьяна Павловна останавливается у двери в началекоридора. — Это комната Анюты.
Дверь открывается.
Сначала я вижу свет. Окно почти во всю стену, сероесентябрьское небо в раме. На паркете, выложенном елочкой, круглый ковер. Он какостров здесь. И на этом острове, в окружении кубиков, сидит она.
Светлые, как пшеница, волосы тонкой бахромой вибрируют отдвижения. Прядь сползает на лоб, и она легонько сдувает её, не отвлекаясь отработы, как взрослая.
Тонкая шейка, маленькие ушки, с поблескивающими в мочкахкрошечными сережками в виде звездочек. И эти глаза… Когда она поднимает их наменя, они оказываются не детскими, а очень серьёзными, зелёными, чистыми, будтоомытыми дождем.
Меня подбрасывает от короткого импульса, похожего на удартока.
Именно так, наверное, выглядела бы моя девочка сейчас, еслибы…
Отгоняю мысль, как мошку.
— Привет, я Вера.
Она смотрит на меня с настороженностью. Решает, можно лидоверять.
— Привет. Я Аня. Я строю.
— Вижу. Большую башню?
— Самую. До неба, — Анюта отводит взгляд в окно, потом снована меня. — Ты будешь жить у нас?
— Нет, но я буду приходить к тебе каждый день.
Хмурится.
— Обычно няни живут у нас. Так папе удобней.
Уверена, что пункта о совместном проживании в договоре непредусмотрено. Или Лида забыла мне об этом сообщить?
— Думаю, это не проблема. Я буду приезжать каждое утро, и мывместе сможем играть. И читать. И гулять. Если, конечно, ты захочешь.
Она кивает серьёзно, как взрослые кивают, когда принимаютсудьбоносные решения.
— А ты умеешь надувать мыльные пузыри?
— Умею. Даже два одновременно.
Анюта улыбается. Это короткая, как вспышка, улыбка, откоторой в груди у меня становится тепло и больно одновременно.
— А я умею мороженое есть быстро. И не мерзнуть, — сообщаетона важно. — Если хочешь, я и тебя научу.
— Очень хочу. Я вечно мерзну.
— Я тоже, — Анюта растирает плечики руками, словно мерзнетона прямо сейчас. — Но с мороженым как-то получается. Тебе нравится моя башня?
— Очень красивая. И такая высокая.
— Да, она и должна быть высокой.
— Зачем?
Анюта молча водружает маленькую куколку на самую верхушкубашни.
— Это Дора. Она всегда там стоит. Ждёт.
— Ждёт чего?
— Когда вернётся её мама. И чтобы мама заметила её, Доразабирается на большую высоту. Она машет оттуда руками и кричит, но пока… —Анюта роняет взгляд в пол. — Пока у них не получается встретиться.
Глотаю ком, вставший поперёк горла.
А на самом деле, где мама Ани? Меня это мало касается, ноприструнить любопытство не получается, оно всё равно свербит и вибрируетвнутри.
— Можно я поставлю вот этот кубик?
— Можно, — Анюта двигается, освобождая мне место на коврерядом с собой. Её локоть касается моего.
Я тянусь за кубиком, и в этот момент за спиной звучит голос.Мужской и негромкий, однако разрезающий комнату пополам.
— Так вы и есть новая няня?
Я оборачиваюсь.
На пороге комнаты стоит мужчина. Высокий, собранный, впростом черном свитере с высоким горлом. Свитер обтягивает широкие плечи имощный торс. Ему лет сорок. Сдержанная красивая усталость в лице. Взглядхолодный, оценивающий.
— Доброе утро, — поспешно встаю и тяну ладонь. — Да. Менязовут Вера.
Он смотрит на протянутую руку как на документ, которыйнеобходимо подписать, но… Не сейчас. Не торопится пожимать. Взгляд возвращаетсяк моему лицу. Сканирует. Рентгеновским лучом прожигает до костей черепа.
Хочется поежиться от этого пристального внимания.
Он щурится, поджимает сурово губы, превращая их в тонкуюлинию. И отчего-то мне кажется, что это не предвещает мне ничего хорошего.
— Прошу прощения, Вера, – наконец произносит он послезатянувшейся паузы. — Я думаю, вы нам не подходите.
Глава 3
Вера.
— Прошу прощения, Вера, я думаю, вы нам не подходите.
Зависнув в непонимании, смотрю в его карие глаза. Онинастолько тёмные, что почти не видно, где заканчивается радужка и начинаетсязрачок. И это создаёт какой-то странный, гипнотический эффект.
Анюта явно свой цвет глаз от мамы унаследовала.
— Что значит не подхожу?
Девочки с агентства рассказывали, что такое бывает. Крайнередко, но бывает. Однако за три года работы няней я сталкиваюсь с подобнымвпервые.
Бывает, не получается найти подход к ребёнку. Бывает, что тыпросто не сходишься с родителями ребёнка, и тогда контракт разрывается. Ноникогда ещё от меня не отказывались вот так, с порога.
Хозяин дома снова поджимает губы и одаривает меня очереднымоценивающим взглядом. Косится за моё плечо на Анюту.
— Пройдёмте в мой кабинет, — взмахивает рукой на закрытуюдверь напротив комнаты Ани и пропускает меня вперёд.
Его кабинет тёмный, и преобладают в нём благородные зелёныеоттенки и дерево. Консервативно, но стильно. На высоких стеллажах аккуратнымирядами стоят книги. Они словно солдаты выставлены по росту.
— Присаживайтесь, — звучит короткая команда, и я осторожносажусь в глубокое кресло у стола, почти утопая в нём.
Нервно тереблю лямку сумки.
— Вера, — медленно произносит хозяин дома моё имя иусаживается напротив. Чуть склоняет голову к плечу и вновь позволяет себебеззастенчивое разглядывание, отчего я чувствую себя музейным экспонатом. —Буду откровенен: вы слишком молоды, чтобы ухаживать за Анютой. К ней нуженособый подход, много терпения и опыта. Боюсь, у вас недостаточно навыков,необходимых нам.
— Я уже три года работаю няней. У меня безупречныерекомендации и…
— Три года, — задумчиво вторит. — От нас сбегали няни сопытом в тридцать лет. Вам показалось, что Аня тихая и милая девочка? Так иесть. Но… Так бывает не всегда. Иногда у неё случаются вспышки. И вот тогда-тои требуется весь накопленный опыт и знания. Поймите, я просто не хочу очереднуюняню на месяц. Анюта нежная девочка. Она быстро привязывается к людям, а потомочень сложно их отпускает.
— Я уверена, что справлюсь.
— Вашей уверенности для меня недостаточно, — отчеканиваетхолодно и чуть раздражённо. — Я принял решение.
— Мы с Аней уже нашли общий язык. Ей было интересно. И мнетоже…
— Вера, — поднимает ладонь вверх, останавливая мой поток. —У вас есть дети?
Очень, ну просто крайне болезненный для меня вопрос. До сихпор не знаю, как на него отвечать, потому что внутри себя я уверена — у меняесть ребёнок. Просто он живёт глубоко в душе. Но он есть. Я баюкаю его каждыйдень. Я люблю его так, как никого никогда не любила.
— Нет, — опускаю взгляд.
— Так и знал, — хмыкает. — В общем-то, это ещё одноподтверждение тому, что моё решение верное.
Поворачиваю голову.
Анюта, сидя на ковре, внимательно наблюдает за нашимразговором, словно пытается по губам прочесть, о чём идёт речь. Светлые бровкихмуро сведены над переносицей, в маленьких пальчиках сжата кукла Дора.
Аня даже не моргает, и меня вдруг режет изнутри простаямысль: я не хочу уходить. За пару коротких минут я успела привязаться к этойдевочке. Возможно потому, что раньше я работала только с мальчишками, а теперьмне самой интересно, выдержу ли я это испытание.
— При всём уважении, — предпринимаю очередную попыткуоспорить решение хозяина дома, — в резюме был указан мой возраст. Зачем же вы…
— Это моя оплошность. Признаю свою вину и раскаиваюсь, — прерываетбез капли раскаяния в голосе. — Я оплачу вам полный рабочий день, расходы надорогу и компенсацию. — Он лезет в верхний ящик стола, вытаскивает белоснежныйконверт. — Этого хватит.
Пялюсь на конверт, как на ядовитую змею. Гордость вспыхиваетвнутри, задирает нос вверх. Она яркая и быстрая, как пламя спички.
«Откажись. Развернись и уйди. Покажи, что тебе не нужны егоденьги» — шепчет она.
Я открываю рот, но тут же в голове рождаются совершенно иныекартинки: мамина бледная, сухая ладонь поверх покрывала. Её хриплый кашель.Суровые цифры в счетах, выставленных больницей.
Во рту пересыхает. Пламя гордости гаснет, остаётся лишьтошнотворный запах гари.
Сгребаю конверт и сую в сумку.
— Спасибо. Это… Это очень кстати.
— Мой водитель отвезёт вас домой. Он будет здесь черездвадцать минут. Спуститесь пока вниз, выпейте чаю. Татьяна Павловна о васпозаботится.
Он возвращается к своим бумагам. Его пальцы переворачиваютстраницы, и я вдруг отчётливо понимаю, что меня в его реальности больше несуществует.
Разворачиваюсь и выхожу из кабинета. Анюта делает пару шаговмне навстречу.
— Ты уходишь?
Приседаю, чтобы быть с ней на одном уровне. Её глаза вблизиещё зеленее.
— Мне нужно ехать, милая.
— Ты вернёшься?
Сглатываю ком в горле. Каждый ответ кажется мненеправильным.
— Боюсь, мне не подходит эта работа. Так вышло.
Анюта опускает голову, а я смахиваю тонкий локон, упавший ейна лобик.
— Будь умницей. И… Я надеюсь, Дора найдёт свою маму.
Гашу все свои эмоции.
Почему-то очень сложно уйти от этой маленькой девочки. Междунами словно протянулась уже тонкая ниточка, и с каждым шагом она всё сильнейнатягивается, дёргая моё сердце обратно.
Быстро спускаюсь по лестнице вниз. Татьяна Павловнавстречает меня у вазы с идеальными белоснежными розами.
— Пойдёмте, дорогая, я напою вас чаем.
— Не стоит, — пытаюсь улыбнуться. — Я подожду на улице.
— Глупости! На улице сыро и промозгло, — спокойно возражаетона как мать ребёнку, и её ладонь, лёгкая, но уверенная, едва касается моеголоктя. — Пойдёмте. Чай горячий, со свежей мятой из сада. Должно быть, последняядо заморозков.
Позволяю ей увести меня на кухню.
Чай горячий и действительно душистый, ароматный. Грею очашечку из тонкого фарфора ладони. Татьяна Павловна поглядывает на меня, думая,что я не замечаю заинтересованных взглядов. Не выдерживает.
— Андрей Юрьевич вас не взял?
— Нет, — с улыбкой качаю головой.
— Я знала. Поняла, что так будет, как только вас увидела.Молоденькая вы очень.
— И вот молодость стала неочевидным недостатком… — изрекаюфилософски, глядя как чаинки вальсируют по дну чашки.
Татьяна Павловна, облокотившись на столешницу, чуть подаётсявперёд.
— Дело не только в Анюте… Андрей Юрьевич, нужно сказать,предпочитает не иметь дел с симпатичными женщинами. К тому же, будем честны, выпоразительно похожи на его жену. У вас один типаж.
Это меня-то сейчас симпатичной назвали?
А Татьяна Павловна, должно быть, слегка подслеповата. Я непитаю иллюзий по поводу внешности. Я обычная, заурядная, потенциальнопривлекательная, но… У меня нет никаких моральных сил на то, чтобы занятьсясвоим преображением.
Короткие ногти, отсутствие макияжа, чистые волосы ивыглаженная одежда — мой базовый минимум, позволяющий чувствовать себя покрайней мере опрятно.
— А почему Андрей Юрьевич избегает женщин?
— Дорогая, — округляет глаза Татьяна Павловна, — он ведьразводится, вы не знали? Очень тяжелый развод… Бедная Анечка.
Мне отчего-то хочется побольше узнать об этой истории, да иэкономка, кажется, настроена на беседу, однако в дверях появляется хозяин дома.
Он громко прочищает горло, обозначая своё присутствие.
