Buch lesen: "Со мной (не)безопасно. Книга 2"

Пролог

Я всегда верил, что жизнь — это чистое, незамутненное стекло.

В детстве ты смотришь сквозь него на мир, и оно кажется огромным, ярким и безопасным. Ты видишь солнце, деревья, улыбку матери. Ты видишь будущее.

Но мы все — лишь тени на запотевшем окне. Мы дышим, оставляем отпечатки ладоней и лиц, а потом исчезаем. Я пытался стереть с этого окна грязь — кровь и пепел чужих жизней от моей руки, — но чем сильнее я тер, тем мутнее оно становилось. Мир Велангора в нашем случае — это не город. Это склеп, где гниют надежды, а Костяной — его бессменный режиссёр всего происходящего.

Я продал свою душу не за деньги и не за власть. Я обменял её на иллюзию контроля. Я думал, что смогу быть хирургом в операционной, полной гнили: вырезать опухоль, не задев здоровые ткани.

Какая наивность. В руках головореза скальпель всегда становится топором.

Гальяно научил меня главному: чтобы спасти то, что любишь, нужно быть готовым уничтожить всё остальное. Я стал его тенью, его волкодавом с человеческим лицом. Я носил дорогие костюмы, а под ними — запах пороха и чужой смерти. Я научился убивать без сожалений.

Я должен стать тем, кем боялся стать всю жизнь — абсолютным злом, чтобы уничтожить большее зло. Я должен найти способ вырвать у судьбы её главный козырь и сломать его об колено.

Пусть горит этот проклятый город. Пусть рушатся небоскребы и плавится асфальт. Я пройду сквозь этот пожар. Я найду способ обезвредить бомбу наших жизней или сгорю вместе с ней.

Я думал, что смогу играть по правилам монстра, оставаясь человеком. Я был идиотом. Костяной не играет в шахматы — он ломает фигуры о доску и втыкает их тебе под ребра. Я стал палачом. Я стал его идеальным оружием.

Джессика... Она — мое единственное оправдание. Я смотрю на нее и вижу не просто женщину. Я вижу осколок того мира, где люди улыбаются искренне, а не скалятся перед тем, как нанести удар.

Мир вокруг нас — это карточный домик, построенный на костях. Мы с ней — два безумца, танцующие на крыше этого дома во время урагана. Мы знаем, что он рухнет. Мы слышим треск перекрытий под ногами. Но мы танцуем, потому что остановиться — значит признать поражение.

Я не знаю, смогу ли я победить в этой войне.

Но я знаю одно: если мне суждено сгореть, я заберу этот особняк с собой.

В пепел.

До основания.

Потому что, как оказалось, ад — это не дом Карло Гальяно. Ад — это когда ты смотришь в глаза любимой и видишь там лишь отражение своей собственной тьмы.

Глава 1

Дэниэль Брукс

Акт любви в своём единстве вечен, если мы ставим чужую жизнь выше своей.

***

Всё внутри меня сжимается в тугую пружину. Имя, которое произносит Джессика, запускает цепную реакцию — нейроны в моей голове вспыхивают один за другим, выстраивая пугающую картину. Стена моего непонимания рушится под их натиском, и я чувствую, как реальность бьёт под дых.

Как такое вообще возможно?

Мысль о том, что она могла оказаться в том доме, выбивает почву из-под ног. А уж провести там несколько лет… Я даже не позволяю себе додумать эту фразу до конца. Злость поднимается изнутри, горячая и неконтролируемая, накрывает с головой, и мне кажется, что ещё секунда — и я разнесу всё вокруг. В последнее время это чувство стало моим постоянным спутником, но сейчас оно особенно невыносимо. Степень моего негодования сносит все барьеры, сталкиваясь лоб в лоб с последними крупицами сдержанности.

Он обрёк её не просто на страдания. Он подарил ей мучительное существование — медленное угасание в четырёх стенах. Осознание этого натягивает мою душу до предела, истончая, как струну, которая вот-вот лопнет. Никак не получается притупить эту остроту. Хочется бросить всё к чёрту. Мчаться до этого проклятого дома. Найти того, кто посмел посягнуть на её жизнь. И не оставить ему ни единого шанса.

Теперь всё сходится. Панические атаки. Её переезд из Велангора в Польшу. Имя, которое подтверждает все, что говорит Джессика.

— Он лично прилетел к тебе? — её голос срывается, глаза расширяются от ужаса, который приносит раскрытая правда. — Каким образом ты с ним связан, что он покинул свой дом?

Она смотрит на меня так, будто я — единственный ключ к разгадке её кошмара. Но я сам увяз в этом по горло.

Шквал вопросов накрывает меня с головой. Но я не готов отвечать. Не сейчас. Слова застревают в горле колючим комком.

Меня волнует другое. Почему она вообще имеет к нему отношение?

Они не должны были не то, что пересечься — даже слышать друг о друге. Допускать мысль о Карло Гальяно в своей голове — уже смертельно опасно. Как будто прикасаешься к оголённому проводу и ждёшь разряда.

Я бы отдал всё, чтобы она никогда не ощутила и доли тех эмоций, что терзают её сейчас. Но в нашем случае желания не имеют значения. Реальность оказалась безжалостнее. Мне страшно узнать, что она пережила в том доме. В этом могильнике для чужих жизней, где каждый миллиметр пола, стен и потолка пропитан криками сломленных душ.

— Он в Велангоре безвылазно уже много лет. — Стараюсь, чтобы голос звучал бесстрастно, но где-то в глубине грудной клетки уже разрастается ледяной ком.

Мысль за мыслью тонет в отрицании.

— Не может быть. — Джессика делает шаг назад, будто пытается увеличить расстояние между нами и этой правдой. Спина ударяется о стену, и она вжимается в неё, словно ищет опору в холодной поверхности. — Я видела его каждый божий день. Мы не были здесь. Велангор не настолько большой город, чтобы несколько часов лететь на самолёте из одной окраины в другую.

Она смотрит в пустоту перед собой. Медленно, будто силы покидают её тело, сползает по стене на колени. Ладонь запутывается в волосах, пальцы сдавливают пряди так сильно, что костяшки белеют. Губы сжаты в тонкую линию — она сдерживает крик, я это вижу. Он рвётся наружу, но она не позволяет ему вырваться.

— Одна из схем Костяного, — говорю я, поворачиваясь к шкафу. Прижимаюсь лбом к кулаку, упираюсь в гладкую поверхность. Зубы сжаты так сильно, что челюсть отдаёт тупой болью. — Если за тобой следят, это чтобы сбить всех с координат.

Я закрываю глаза и пытаюсь собрать мысли воедино. Но они разбегаются, как ртуть.

— Ничего не понимаю. Какое ему дело до тебя? — мой голос звучит глухо. Я направляю всю свою волю в одну точку, пытаясь удержать разум на плаву. — У него нет детей. Откуда тогда взялся Рокко?

— Почему ты называешь его Костяным? — её голос дрожит, но в нём проскальзывает любопытство, которое пробивается даже сквозь страх.

— Это его прозвище. — Я наконец отрываю лоб от кулака и выпрямляюсь, но не оборачиваюсь. — Карло Гальяно его никто не называет. У меня поэтому не возникает сомнений, что мы говорим об одном человеке. Лишь узкий круг лиц знает его настоящее имя. Теперь понятно, почему Стив не смог найти тебя.

— Дэниэль. — Она произносит моё имя, и в нём звучит немое осознание. Я слышу, как она срывается с места. Шаги приближаются, и через секунду я чувствую её присутствие за своей спиной. — Ладно я, но ты. Что такому, как он, нужно от тебя?

Она берёт себя в руки. Я слышу это по голосу — паника притупляется, уступая место чему-то более твёрдому. Она ищет спасение от всего этого бредового стечения обстоятельств.

Одна из явных черт Джессики — самопожертвование. Даже сейчас она ставит себя на второе место. Вопреки всему, что пережила. Вопреки всему, что я только что узнал.

Исходя из того, где она находилась, напрашивается только одна мысль. От неё по моей коже пробегает леденящее ощущение. Женщин в том доме за людей не считают. Они там — вещь. Расходный материал. И то, что я наблюдал за Джессикой последнее время… каждый её вздрагивающий взгляд, каждую напряжённую линию плеч, каждую внезапную тишину в разговоре… Мои самые страшные опасения находят одно за другим подтверждение.

Поворачиваюсь к ней. Смотрю прямо в глаза — так честнее. Или более жестоко? Я уже перестал понимать разницу.

— Я работаю на него, — говорю прямо, и каждое слово отдаётся горечью на языке. — И, видимо, ему докладывают о твоём местоположении. Он явно, как и я, думал, что ты сейчас в больнице. Поэтому и заявился сюда.

Мёртвая усмешка скользит по моим губам. Холодная, лишённая веселья. Я чувствую её кожей — как растягиваются уголки рта, но глаза остаются пустыми.

— За столько лет это впервые.

Гальяно хотел показать серьёзность своих предостережений. Приехать лично, чтобы я понял: границ для него не существует. Но он просчитался.

Десятью минутами ранее.

Оперативно закончив все дела на сегодня в офисе, я собираюсь вернуться к Джессике в больницу. Мысль о ней не отпускает меня ни на минуту — я то и дело прокручиваю в голове наш разговор, её глаза, её голос. Надо убедиться, что с ней всё в порядке.

Спускаюсь на первый этаж и иду сразу на выход. Шаги отдаются эхом в пустом холле, и я уже мысленно прикидываю маршрут до больницы, как вдруг всё внутри меня обрывается.

То, что я вижу, заставляет перечеркнуть планы одним движением.

У стойки ассистента меня ждёт Карло Гальяно. Собственной персоной. В компании двух верных охранников, которые застыли по бокам, как каменные изваяния. Как всегда, он строит из себя самого безобидного человека на планете перед моим работником. Улыбается. Уголки губ приподняты в добродушной маске, но глаза — холодные, цепкие — сканируют пространство.

— Извините, но мистер Брукс не принимает никого. Его рабочий день на сегодня закончен, — вежливо объясняет ассистентка. Она напряжённо улыбается тому, кто даже взгляда в её сторону не заслуживает. Я вижу, как её пальцы нервно сжимают край блузки под столом.

— Просто позвоните ему и передайте мне телефон. — Голос Гальяно звучит мягко, почти ласково. Он стоит впритык к ней, нависая над стойкой, будто гипнотизируя. — Он не заставит меня долго ждать.

Я вижу, как девушка тянется к телефону, не в силах сопротивляться его вежливо преподнесённому приказу. Внутри меня закипает глухое раздражение.

— Чем обязан? — подхожу к ним, не тратя время на приветствия. Сразу к делу.

Ему здесь быть несвойственно. В первый раз за всё время Карло Гальяно переступает порог моего офиса. Я знаю, что он не покидает стен своего дома — в этом нет необходимости. Все сделки проходят под контролем его людей, которые боятся попасть под его гнев больше, чем смерти. Ему достаточно руководить дистанционно и давать указания тем, кто исполняет их беспрекословно.

— Дэниэль, мальчик мой! — Он приветствует меня с приторным радушием, словно мы старые друзья, которые не виделись вечность. — Видимо, ты заработался и не вписал в список планов нашу встречу на сегодня.

И снова игра на публику. Я чувствую, как желваки ходят на моих скулах.

— Поднимемся в мой кабинет, — игнорирую его выдуманный сценарий и перевожу взгляд на охранников. — В офисе безопасно. Подождите в машине.

Я обращаюсь к ним — единственным, кому Гальяно доверяет свою безопасность за стенами особняка. Они не двигаются, ожидая команды хозяина. Но я знаю, что он кивнёт. Потому что здесь мои правила. И он это только что признал, явившись на мою территорию.

— Идите. Нужно уважать хозяина места, где находитесь, — бросает он в своей вечной манере, отправляя своих псов гулять, и проходит следом за мной.

Мы направляемся к лифту. Из-за спины доносится размеренный стук — его шаги вперемешку с цоканьем трости об пол. Каждый удар отдаётся где-то в позвоночнике. Меня напрягает сам факт его появления здесь. Гальяно не делает ни одного шага просто так — каждый жест просчитан, каждое слово взвешено. И я знаю: наш разговор мне, как минимум, не понравится.

Двери лифта закрываются с тихим щелчком, и в ту же секунду его прогнившая аура словно расползается по замкнутому пространству, пытаясь надавить, показать превосходство. Немое противостояние повисает в воздухе. А затем лицо добродушного старика меняется — маска спадает, обнажая истину. Его довольная ухмылка режет без слов: у него свой план.

Единственное, что меня успокаивает, — Джессика в больнице. В безопасности.

Переступив порог кабинета, я предлагаю ему кофе. Он отказывается сразу, даже не дав мне договорить. И правильно. Он прекрасно понимает: я один из тех, кто с удовольствием налил бы ему яду.

— Как работа? — спрашивает он, изучая пространство ленивым, собственническим взглядом. Опускается на диван, опираясь на трость, словно король, который снизошёл до визита к вассалу.

— Говори, зачем пришёл. У меня мало времени. — Я остаюсь на месте, прислонившись к краю стола. Скрещиваю руки на груди, но чувствую, как напряжены плечи.

Его появление не сулит ничего хорошего. Я готовлюсь к подножке. Вопрос только в том, откуда она последует.

— Торопишься к Джессике? — он наклоняет голову, и в голосе проскальзывает притворное беспокойство, которое выдаёт его с головой. — Как её здоровье?

Информирован. Как всегда. Мой взгляд устремляется на него, острый, готовый перейти к силе слова. Но то, что он произносит следом, заставляет меня замереть и пересчитать тактику. Как вести себя с ним, чтобы не навредить тому, что уже запущено?

— Дэниэль, я тебе ни раз говорил, — продолжает он, победно улыбаясь. Расслабленно держит трость перед собой, покачивая ею, будто дирижёрской палочкой. — Не нужно видеть во мне только злодея. Я всё понимаю. Поэтому не против ваших отношений.

В груди что-то холодно сжимается. Он знает. Знал всё это время.

— Но? — выдыхаю я, не разжимая зубов.

— Вот что мне нравится в тебе больше всего, — он усмехается, и его глаза сверкают ледяным торжеством, — так это стратегическое мышление. Ты уже знаешь мой ответ, но всё равно спрашиваешь.

Короткие аплодисменты разрезают тишину кабинета. Звук ладонь о ладонь — глухой, издевательский. Он смеётся надо мной.

— Озвучь, — заставляю его перейти к главному. Голос звучит ровно, хотя внутри всё вибрирует от напряжения.

— Мне не нравится, как ты оттягиваешь дела, которые я передаю под твою ответственность. — Он больше не улыбается. Лицо становится жёстким, черты заостряются. — Я не приемлю отказов, Дэниэль.

Грозный взгляд впивается в меня. Ладони сжимают ручку трости так, что костяшки белеют. Секундное недовольство — и оно вновь сменяется лживым умиротворением, будто он переключает тумблер внутри себя.

— Предлагаю сделку. — Он делает паузу, смакуя момент. — Я даю вам спокойно строить свою жизнь, если это не будет мешать нашей работе. А ты будешь вести себя более ответственно и исполнительно к моим задачам.

Он замолкает, и в этой тишине я слышу только собственное дыхание.

— Иначе, как дал вам свободу, так и заберу её. — Продолжает он.

Выражение его лица олицетворяет саму тьму. Брови сведены в низкий, угрожающий штрих. Голос — холодный, беспощадный, лишённый намёка на ту маску добряка, которую он носил минуту назад. Его взгляд не оставляет шанса на спасение. Вот его истинная натура. Без прикрас. Без фильтров.

— Очередная манипуляция, — бросаю ему прямо в лицо, игнорируя угрозы.

— Мне важен результат, — роняет он сухо и поднимается с дивана. Трость упирается в пол с глухим стуком. Он направляется к двери. — Дэниэль? — Останавливается у самого порога, стоя ко мне спиной. Я вижу, как напряжены его плечи под тканью пиджака. — Не забудь про сделку. — Голос сочится ледяным спокойствием. — Сроки перенеслись. На подготовку у тебя пара недель.

Гальяно медленно поворачивает голову, и я вижу его ненавистный профиль.

— Следующий наш разговор может закончиться не моим благословением, а скорбью к той, которую ты не сможешь уберечь от меня.

Тишина. Я слышу, как стучит кровь в висках.

— Любовь без правил только в кино. — Он усмехается, и в этой усмешке — приговор. — В нашем случае правила устанавливаю я.

Дверь закрывается. Щелчок замка отдаётся где-то в груди, и я остаюсь один в наступившей тишине, сжимая край стола так, что дерево начинает скрипеть под пальцами.

***

Некоторое время мы с Джессикой остаёмся в кабинете.

Она сидит на диване, поджав под себя ноги, и рассказывает. Делится со мной подробностями прошедших трёх лет. С каждым её словом внутри меня затягивается тугой узел. Я с трудом удерживаю себя на месте, чтобы не поступить опрометчиво, не загубить всё, к чему так долго пробирался.

Мы приходим к единому мнению. Медленно, но верно, собирая осколки этой мозаики: мы всего лишь пешки в чужой игре. Вместе попали под его прицел, но по разным причинам. Я чувствую это кожей — здесь есть подтекст, который ускользает от нас. Что-то, что Гальяно держит в рукаве. Что-то, что связывает нас крепче, чем мы можем себе представить.

— Я был почти каждый день в том доме, — говорю я, и слова выходят отрешенными. — Ни разу за столько лет даже не заподозрил, что ты там.

Собственный укор вины попадает прямо в цель. Острым ножом под ребро.

— Не понимаю, как такое может быть.

Какие тайны скрывает дом Гальяно? Сколько ещё скелетов в его шкафах, которые я даже не удосужился открыть?

— Я была либо в своей комнате, — её голос звучит ровно, но я слышу, как она подбирает слова, словно переступает через битое стекло, — либо в подвале. Либо с Рокки. Либо на уроках перевоспитания от Буста.

Я замечаю, как она напрягается на знакомом мне имени. Буквально на секунду — но я вижу.

— Буст? — переспрашиваю, и внутри уже закипает что-то тёмное. — Я только слышал о нём.

— Значит, тебе повезло не видеть его рожу.

В моей голове уже щёлкает переключатель. Этот тип вспомнит и прочувствует на себе каждую секунду, что делал с ней. Каждое мгновение. Я устрою ему шоу.

Я сижу рядом с Джессикой, смотрю перед собой невидящим взглядом. В голове уже выстраивается план — холодный, просчитанный, безжалостный. Я найду его. И тогда посмотрим, кто кого перевоспитывает.

Джессика вдруг перемещается ближе и медленно, будто спрашивая разрешения, кладёт голову мне на колени. Это движение — такое доверчивое, такое уязвимое — выбивает меня из колеи. Я замираю на секунду, а потом моя рука сама опускается ей на волосы. Прикосновение лёгкое, почти невесомое.

— После проживания в том доме, — её голос тихий, с хрипотцой, — я иногда боюсь своих мыслей. Во мне никогда не было столько ненависти к людям, как к тем, с кем пересекалась там.

В её голосе отражается растерянность. Чистая, неприкрытая. Она не знает, как с этим жить.

Я смотрю в одну точку перед собой, и её слова отдаются внутри тяжёлым эхом. Трудно понять её истинное отношение сейчас. Ко всему. Такие, как Гальяно, не заслуживают жить. Но отбирать чужие жизни — это противоречит всем законам. И человеческим, и божеским. Ненависть очерняет нас. Она заставляет находить в себе пороки, на которые невозможно закрыть глаза, оставаясь самим собой.

Нужно впустить в своё сердце эту темноту. Иначе ты сойдёшь с ума от личного осуждения, разрываясь между тем, кем был, и тем, кем стал.

Побывав там, ты никогда не останешься на сто процентов человечным. Бесследно ничего не проходит.

Я провожу пальцами по её волосам, чувствуя, как она медленно выдыхает, расслабляясь под моим прикосновением. И в этот момент я понимаю: я готов принять эту темноту. Ради неё. Впустить её в своё сердце, позволить ей стать частью меня.

Даже если это будет стоить мне всего.

— Он умеет превращать жизнь людей в ад, — говорю я, и голос звучит чужим. — И менять их мировоззрение. Потом ты сам боишься того, о чём думаешь.

Нельзя допустить, чтобы из-за образа жизни таких, как он, Джессика ощущала вину. Это может погубить в ней ту человеческую сторону, которая не рассеялась вопреки годам, проведённым в том доме. Она выжила и осталась собой — я вижу это в каждом её жесте, в каждом взгляде. И я не позволю этой тьме забрать её теперь, когда она выбралась.

— Почему ты с ним связался? — она поднимает на меня глаза, полные тревоги. В них плещется страх вперемешку с чем-то тёплым, что она ещё пытается удержать.

Её взгляд оголяет мою суть. Заставляет вспомнить, кем я стал. Какие задания от Костяного я выполняю. Сколько раз я переступал через себя, через собственную совесть, потому что выбора не было. Я не нахожу в себе силы признаться именно сейчас. Хватит с нас сегодня новостей. Ей и так досталось.

— Были причины. — Я провожу пальцами по её щеке, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Но я разберусь со всем и расскажу тебе. Пока опасно знать подробности.

Она хочет возразить, я вижу это по тому, как напрягаются её губы, но я продолжаю:

— Нужно быть начеку. Поэтому мы едем ко мне. Стив нас скроет. Я буду уверен, что тебе ничего не угрожает, если ты будешь рядом. Не только на работе.

— А отец? Матильда? — в её голосе проскальзывает беспокойство, но не страх. Она уже принимает мои слова как данность.

— Твой отец знает, что ответственность за тебя теперь на мне. — Я закрываю глаза и опускаю голову, чтобы наши лбы соприкоснулись. Тепло её кожи отдаётся где-то в груди тёплым разрядом. — У нас был разговор в больнице.

Я чувствую, как внутри закипает что-то, едва сдерживаемое. С трудом удаётся унять возникшее желание уничтожить каждого, кто является причиной хотя бы одной её слезы. Хотя бы одной капли её печали.

— Ты не представляешь, что за мысли у меня сейчас, — выдыхаю я. — Я еле сдерживаюсь, чтобы не поехать к Костяному. Сейчас же.

Джессика привстаёт и садится рядом. Её ладонь ложится на моё лицо — тёплая, живая. Этот жест разбивает что-то внутри меня, пробивает брешь в броне.

— А ты представляешь, как страшны мои догадки о том, как ты оказался связан с ним? — произносит она тихо, и я вижу, как её губы кривятся в гримасе отвращения. — За столько лет я многое повидала в тех стенах.

Глупо отрицать: мы оба не можем спокойно воспринимать происходящее. Слишком много правды обрушилось на нас за один день. Слишком много слоёв правды содрано с судьбы.

Но самое важное — я вижу в её взгляде отсутствие осуждения. Она не отворачивается. Не обвиняет. Она просто смотрит на меня и ждёт. Верит.

И я верю. Верю, что, когда она узнает правду, она сможет принять меня таким, каким я стал. Именно в ней я найду спасение своей человечности из той бездны, в которой до сих пор нахожусь. Её руки станут моим якорем. Её голос — моим маяком.

— Я всё расскажу, — шепчу я, касаясь губами её лба. — Но не сегодня. Обещаю, ты всё узнаешь. А сейчас давай просто уедем отсюда.

***

Мы не сразу едем ко мне. Сначала заезжаем за вещами в дом Морель — на первое время. Я не знаю, сколько нам придётся скрываться, но лучше быть готовым ко всему.

Пока Джессика собирается, я стою у окна и прокручиваю в голове схемы. Сколько ещё человек мне нужно привлечь к наблюдению? Кого подключить, чтобы сеть была непроницаемой? Зная Костяного, стоит задействовать всё и всех для её безопасности. Он не прощает. Не забывает. И если он решит, что наша сделка потеряла ценность…

Под прикрытием IT-системы нахождение в моей квартире не будет попадать в его поле зрения. Стив клонирует сигнал, исказит геопозицию. На всякий случай. Я не доверяю Гальяно. Ни на йоту. Хотя он и заявил о своём благословении на наш союз с Джессикой, верить ему я не намерен. Его слова — та же удавка, только с бархатной подкладкой.

Мысли текут вязко, одна за другой. Та, которую я хотел заставить страдать из-за предательства, оказалась в беспощадных условиях. Там, где видишь и слышишь то, что ломает психику людей. Где каждый день — битва за собственную человечность. И она собственноручно пошла на это. Чтобы обезопасить мою жизнь. А я даже не знал.

В такой хрупкой девушке — стальной характер. Но сталь тоже может покрыться трещинами. Нахождение у Гальяно не может не оставить на ней отпечаток. Она надломлена — я вижу это в том, как она иногда замирает, как её взгляд становится пустым, как она вздрагивает от резких звуков. Но не признаётся в этом. Не позволяет себе слабости.

Я должен создать для неё условия, в которых она сможет дышать полной грудью. Где нет повода даже подумать о плохом.

— Ты чего застыл? — голос Джессики вырывает меня из омута размышлений. Она стоит передо мной с чемоданом, и я замечаю, как на мгновение её губы трогает лёгкая улыбка. — Разговариваю будто сама с собой.

— Размышляю, — отвечаю я, отворачиваясь от окна.

— О чём? — настороженность вспыхивает в её глазах мгновенно. Беззаботность улетучивается, будто её и не было.

— Всё о том же. О том, что вокруг происходит.

Она делает шаг ко мне и прижимается вплотную. Щекой упирается мне в грудь, и я чувствую, как её дыхание выравнивается — медленно, будто она настраивает себя на мой ритм.

— У меня теперь единственное желание, — говорит она тихо, почти шёпотом. — Жить спокойно. И не бояться.

Моя рука ложится ей на спину, притягивая ближе. Вдыхаю запах её волос — свежий, с нотками ванили и чего-то родного, до боли знакомого.

— Иначе не может быть, — отвечаю я. — Даже если надо будет, я пожертвую всем ради этого.

Она молчит несколько секунд, а когда поднимает голову, в её глазах стоит влажная дымка.

— Я была уверена, что моё прибытие туда сможет обезопасить твою жизнь, — её голос дрожит, но она держится. — Сейчас понимаю, что всё это было иллюзией.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри разливается что-то тёплое и болезненное одновременно. Она пошла в ад ради меня. И теперь я должен сделать всё, чтобы вытащить её оттуда — даже если для этого придётся сжечь этот ад дотла.

***

Мы прощаемся с Матильдой у порога. Она стоит в дверях, скрестив руки на груди, и смотрит на меня так странно, что это не может не вызвать вопросов. Взгляд холодный, оценивающий — будто я не человек, а экспонат в музее ужасов. До нашего расставания Матильда относилась ко мне по-родственному. Поэтому трудно не заметить перемену. Она словно видит меня впервые — и то, что она разглядела, ей категорически не нравится.

Когда мы подходим к машине, я не выдерживаю:

— Что с Матильдой?

Джессика поворачивается ко мне, и на её губах расцветает лёгкая улыбка. Она пожимает плечами с такой беззаботностью, будто мы обсуждаем погоду.

— Она уже давно живёт с мыслью, что ты мочишь людей.

Она смеётся. Искренне, легко — так, будто это всего лишь нелепая шутка, а не смертельный приговор в глазах общества. Я застываю на мгновение, переваривая услышанное.

— С чего она взяла?

— Услышала твой разговор по телефону, — бросает Джессика и беззаботно опускается на пассажирское сиденье, поправляя ремень безопасности.

Я смотрю на неё через открытую дверь и чувствую, как внутри разливается странное тепло. Она знает. И ей всё равно. Она принимает это как данность. Как часть меня, которую нельзя отделить. Словно мы обсуждаем мою привычку не закрывать тюбик зубной пасты, а не то, что мои руки по локоть в крови.

Я не ошибся в ней. Она примет меня таким, какой я есть. Уже принимает. Нам комфортно друг с другом — без тайн, без недомолвок, без страха быть осуждёнными. Мы оба понимаем: криминал в нашей жизни уже давно стал обыденностью. Как утренний кофе. Как шум дождя за окном.

Это лучший исход, который мог быть. И я не перестану благодарить судьбу за то, что много лет назад она подарила мне такого человека, как Джессика Морель.

Я обхожу машину, сажусь за руль и завожу двигатель. Мотор рычит, вплетаясь в ритм города за окном. Мы выезжаем со знакомой улицы, и я бросаю последний взгляд в зеркало заднего вида — на дом, где Матильда всё ещё стоит на пороге, провожая нас тяжёлым взглядом.

Ну, а сейчас мы идём в новую жизнь. На фоне окружающего нас краха. И, может быть, именно в этом хаосе мы и найдём то, что искали всё это время.

***

Лифт проносится вверх по этажам, и я впервые за столько лет чувствую, как внутри разливается спокойствие. Оно приходит не от осознания, что мы в безопасности. Не от того, что я контролирую ситуацию. Всё дело лишь в присутствии этой женщины на пороге моей квартиры. Она стоит рядом, и мир перестаёт вращаться с бешеной скоростью.

Как только мы подходим к входной двери, Джессика вдруг разворачивается ко мне лицом, загораживая путь. В её глазах загорается ребяческий задор — странный, почти неуместный после всех новостей, которые обрушились на нас сегодня. Но именно это меня и цепляет.

— До моего отъезда, — начинает она, и в голосе проскальзывают игривые нотки, — ты говорил, что представляешь, как я открываю дверь своим ключом в твою квартиру.

Она помнит. Она хранила этот ключ и эти фантазии всё то время, что нас не было друг у друга.

Я смотрю на неё и чувствую, как внутри что-то переворачивается. Я семьянин до мозга костей. Всегда видел в первых рядах своих желаний будущую семью. Дом. Уют. Человека, который ждёт вечером. Все, что я делал, всегда было направлено на создание прочной основы — фундамента, на котором можно построить жизнь. А в момент нашего расставания все это было перечёркнуто. Я решил для себя, что никогда не испытаю того, о чём мечтал. Похоронил эти мечты глубоко внутри, засыпав сверху работой и цинизмом.

Но сейчас, после её слов, я возвращаюсь к той версии Дэниэля Брукса, для которого ещё не всё потеряно. Той версии, которая верила, что счастье возможно.

Джессика вставляет ключ в замок. Раздаётся щелчок — короткий, но какой-то судьбоносный. Меня трогает до глубины души, что он до сих пор у неё.

— Планировала операцию в лице маньяка-преследователя, — бросает она через плечо, и в её голосе звенит смех. — Пробиралась бы к тебе в квартиру и любовалась тобой со стороны.

Я узнаю этот сюжет. Один из тех, что она вычитывала в своих бесконечных книгах.

— Твоя любовь к книгам вечна, — усмехаюсь я. — Пойдём.

Моя ладонь ложится на её поясницу — лёгкое, собственническое прикосновение. Мы вместе переступаем порог квартиры. Этот шаг, который мы делаем, запоздал на годы. Он должен был произойти задолго до всего этого кошмара. Но меня не может не радовать, что это всё же происходит. С нами.