Buch lesen: "Звезда в стакане"

Глава 1

Начинаю все чаще вспоминать события своей жизни и людей, которых, возможно, уже нет в живых. Нет прежней меня, от коллектива нашей кафедры остались пара-тройка действующих сотрудников, нет того города, в котором обитали реальные персонажи. Пустыня прошлого. Где мой внутренний верблюд готов жевать колючки воспоминаний перед миражом юности.

Женька хитрый. Он знает обо мне больше, чем остальные коллеги, но не болтает попусту. Наш закрытый преподавательский мирок отличается от других кафедр. У нас свой «железный занавес». Не каждая птица долетит до середины Днепра, а уж до Европы тем более. Мы знаем государственные секреты. И если нас будет долго пытать американская разведка, мы вспомним «London is the capital of Great Britain» и далее по тексту. Женька недавно защитил диссертацию после многолетних пинков начальника, и расслабленная чеширская физиономия стала чаще маячить на нашей будничной чайной церемонии в кабинете спецдисциплин. Его высокий выпуклый с залысинами лоб блестит, как бильярдный шар. Умный, стервец. Хочешь верь, хочешь нет, но Женька рассказывает семейный секрет: его прабабка в молодости (весьма горячая особа) сдавала комнату самому Ильичу. Видимо, правнук унаследовал от нее бесстрашие, любвеобильность и пофигизм. Женька в фаворе у руководства. Ему прощается многое за красивые глаза и врожденную дипломатичность. Сходство с вождем мирового пролетариата, безусловно, имеется. В детстве это была копия «когда был Ленин маленький с кудрявой головой».

Новый коллега, невысокий стильный шатен с безукоризненными стрелками на брюках, угодливо наливает всем чай и фамильярно беседует о рабочих моментах. Я прозвала его «пан Череминьский» за обходительность манер и вальяжную пухлость. Полчаса назад он кадрился ко мне, как голубь, но быстро понял бесперспективность затеи и решил просто дружить, о чем в последствии, думаю, ни разу не пожалел. С ним легко говорить о книгах, фильмах, сплетничать на профессиональные темы и даже обсуждать психологические ошибки его прошлого брака. Пан Череминьский не прост. Тот еще ящик Пандоры, который откроется позднее. Никто из нас так до конца и не узнает род его деятельности до работы на нашей кафедре. Под какой легендой и в каком ведомстве существовал его герой. Даже его соседи считали, что этот вежливый тихий парень обычный компьютерщик. Своим проницательным и лукавым взглядом пан Череминьский видит насквозь. Глаза — не зеркало, как принято считать. Это зазеркалье души человека. И сколько там мути одному Богу известно.

Я не единственная девушка в большом мужском коллективе. Мои коллеги — рыжеволосая двадцатипятилетняя Алла с белесыми ресницами и бровями мечтающая о замужестве, и разведенная сорокалетняя аспирантка Ирка, настоящая блондинка с красивыми ногами и блядской улыбкой, прибывшая два года назад с Дальнего Востока писать диссертацию, и оценивающе смотрящая на каждого встречного самца. Еще одна коллега пенсионного возраста, любительница вздремнуть в обеденный перерыв уютно похрюкивая во сне, Надежда Александровна, проработавшая на кафедре больше всех. Наш Петрович за глаза называет ее «мамо», намекая на украинские корни. Но сама «мамо» говорит, что в их роду были поляки и, поворачиваясь в профиль, демонстрирует увесистый крючковатый нос. Да уж, пани Валевская вылитая!

Чай пьется мужским кругом с не меньшей охотой, чем водка. Каждый второй любитель сладкого. Женька заранее зная, что не откажусь, с интонацией искусителя предлагает.

— Лена, съешь булочку. Вкусн-аая...

Напротив меня сидит Гарик и названивает по стационарному телефону своим любовницам по списку из личной донжуанской книжки. Сотовые телефоны блокируют на этаже. Мертвая зона. Он похож на молодого Зиновия Гердта. Мелкие завитки волос с ранней сединой, среднего роста с пружинистой самоуверенной походкой. Обаятельный женатый спортсмен, снимающий в ночных клубах девушек на пару с другом-культуристом с другой кафедры.

— Гарик, имей совесть. Это рабочий телефон.

Он хищно улыбается.

— Ты же не хочешь со мной...

Многозначительная концовка фразы повисает в кабинете в форме вопроса.

— Обломайся. Не боишься, что поматрошу и брошу?

Гарик весело кривляется.

— Поматрось, поматрось меня!

Мы понимаем с ним о чем речь. Женька наверняка рассказал мое недавнее «динамо» его друга.

Съемная квартира двух друзей для свиданий, нашпигованная служебными скрытыми камерами и прослушкой, конечно, не студия Голливуда, но вполне могла стать началом карьеры порно-актрисы любительского кино. Только я в таких фильмах не участвую. Сама себе сценарист и режиссер.

Женька улыбается. Гарик подмигивает мне. У нас похожее чувство юмора. «Своя».

Договорившись, наконец, о свидании с одной из своих дам, Гарик покидает кабинет, по пути все-таки умудрившись поцеловать меня в шею и получив шлепок по щеке.

Эх, мальчишки!

Глава 2

Любая страна перегрызает хребты своих граждан под военные марши и гимны. Наши гимны были написаны детским писателем, баснописцем, уважаемым автором и гражданином. Но почему-то жить все равно страшно.

Скоро нас переименуют в «полиционеров», как говорит Славка Л. Ему не привыкать жить по новому уставу. Он из бывших господ офицеров: подмосковный майор и зять генерала. То-то генерал обрадовался, когда подвыпивший девятнадцатилетний солдатик устроил салют из служебной ракетницы под балконом своей Джульетты (генеральской дочки) и чуть не спалил рублевский коттедж. Сердцу не прикажешь, даже если ты генерал! Славка и через пятнадцать лет не изменился: такой же шебутной комик и выпивоха.

Сидим в очереди перед кабинетом хирурга — ежегодный коллективный медосмотр. Мужчины нервничают. Нас, женщин, немного пощупает доктор и «свободна». У них процедура неприятнее. Славка Л. выходит из кабинета через несколько минут и идет по коридору с усилием, как будто ему больно. Потом оборачивается, смотрит на испуганные лица коллег и ржёт, артист.

Если что, он и в морду может дать не задумываясь. Лучше его отвлечь от греха.

— Спокойно, майор. Пойдем подышим воздухом. Хочешь конфетку?!

Он не запоминает новые слова гимна, сбивается на построении и поет старый текст.

Славка Л. курчав и говорлив, но с пейсами я так и не могу его представить. Мы знакомы давно. Наши родственники дружили с детства, даже ходили в одну музыкальную школу по классу баяна. Потому его эмоциональные всплески воспринимаю спокойно. Своими «карими вишнями» на выкате он готов убить на месте. Отделение служебно-боевой подготовки приобрело в его лице профессионального тамаду.

У нас свой генацвале Петрович. Настоящий котяра. Ему лишь бы не работать. Пишет диссертацию уже более десяти лет, зато в курсе всего, что происходит на кафедре. Всегда подписывается под праздничный кипишь, подкалывает «мамо» и с суровым видом прапора гоняет молодых коллег. У нас с Петровичем " мир-дружба-жвачка«. Его «прапор» тает при женщинах.

Поравнявшись в коридоре, он берет меня под руку и, провожая до кабинета, вполголоса спрашивает.

— Почему сегодня не в юбке?

— Стрельбы, неудобно.

— Завтра чтобы, обязательно, надела ту, что покороче. И ходи туда-сюда.

Под густыми пегими усами он скрывает улыбку.

Петрович возникает всегда ниоткуда. На чаепитии он что-то мурлычет про себя и мало говорит, зато внимательно всех слушает. Наш Труффальдино, слуга господ. Он никому серьезно не вредит, и его воспринимают таким, какой есть.

В кабинете Женьки пахнет свежезаваренной арабикой и шоколадом. Вернулся Андрэ. Скоро защита докторской. Тихо подвывает его любимая певица Sade. Кафедра ожила. У Андрэ творческая аура. Весь заостренный, как графика, в настоящих американских джинсах и в клетчатой рубашке с подвернутыми рукавами, обнажившими его жилистые руки. Он повернулся в кресле и вытянул длинные худые ноги. Андрэ эстет, меломан и soldier of fortune. Бесстрастно, как англичанин, не шевелит бровью на окружающую суету. Он курит сигары, пьет виски и свободно говорит по-английски. Периодически наш «летучий голландец» пропадает с радаров на полгода. Американские полицейские слушают лекции в его исполнении. Русский мент учит американских копов работать.

— Андрэ, переведи мне близко к тексту песню «Отель Калифорния».

— Зачем? Ну, и вкусы у тебя...

Для Андрэ это несерьезные исполнители. Он приверженец настоящего рока. Ему близки философские тексты песен «Пикника», «Наутилуса», Башлачева. Можно сказать, Андрэ развращает меня в музыкальном плане. Он приносит мне редкие «живые» записи Сашбаша, Бутусова.

— Тебе же не трудно.

— Слушай: чуваки обкурились травы в номере старого отеля «Калифорния». Их посетили видения. Вот и весь смысл. Нет там глубины. Садись пить кофе, Леночка.

Андрэ, Женька, Петрович персонажи моих первых поэтических экспромтов-тостов.

Славка Л. часто забегает к нам по рабочим вопросам. Он никогда не смущает меня интимными предложениями (слава богу!). Но его коллега Влад — тыловая крыса. В третий раз женат и масляным взглядом ощупывает каждую встречную. При удобном случае мстит мне. Не оценила его обнаженный торс на физподготовке. Не позволила усадить себя на стол в служебном кабинете. Короче, не дала. Ущемленное мужское эго жаждет крови. И моя кровь из свежей раны орошает маты в спортзале. Он бьет, как у Вознесенского «как он бил подробно, стиляга, Чальд-Гарольд».

В отпуске я попала на художественную фотосессию молодого мастера. Сама себя не узнаю на фото. Черно-белая пленка волшебна. Гарик выпросил одно фото, где я в образе Ангела. Не жалко, это не я — еще не падший, но уже не ангел.

Андрэ поет «кстати, где твои крылья, которые нравились мне?!»