Buch lesen: "Женщина Палаты Мер и Весов"

Посвящается всем

<i>Не посвящается никому</i>

Спасибо моей семье, моим друзьям, моим бета-ридерам

<i>а также Дуське, Снежинке, Пушинке и прочим – скучаю</i>

Ублиет

День клонился к беспокойному закату, и усталые пятки молодого Подмастерья спешили, сбиваясь, по острой брусчатке по направлению к жилищу, в скромную, низкую, грязную каморку для ночевки, которую какому-то больному разуму однажды показалось правильным величать “домом” – и все, словно голосуя за введение очередного хамского побора, единодушно подхватили. Подмастерье, голодный, простывший, шмыгал носом и сглатывал, пытаясь одновременно прочистить дыхательные пути и слегка угомонить сосущий желудок; на ужин его ждали краюха жидкого хлеба и кружка кипятка с чесноком – выпьет, закусит, а утром, глядишь, немного отпустит, и новые двенадцать часов монотонной обработки кожи пролетят чуток повеселее. Надежда – то, что держало Подмастерье на плаву вот уже третий год, все то время, что прошло с тех пор, как он покинул родные края и отправился на обучение, или же, как говорил его отец, “покорять Город”. Город покоряться не хотел, по крайней мере, какому-то Подмастерью, и теперь он, с трудом соображая, что делает, свернул на злополучную Улицу, дабы сократить свой путь и оказаться в холодной кровати на пару минут пораньше.

Улица приобретала свою мрачную репутацию долго и тщательно: лет сто назад это был квартал воров и головорезов, и вот уже целый век окна близлежащих домов на эту Улицу не выходили; затем она служила местом встречи наемных убийц и их заказчиков, ну а в последнее время ее занимали пришлые орды побирающихся кочевников. Рискнешь проскочить мимо – останешься без последних штанов. Но тут вот какое дело: месяца четыре назад сто сорок седьмой (с момента начала счета, а начали его, как будто, совсем недавно) правитель Города, Фридрих II Рыжий, поручил своей свирепой, бесстыжей братии очистить вверенную ему территорию, включая Улицу, от “Смуглой Скверны” и, что даже удивительно, у него получилось: исчезли баулы, лохмотья и лошади, и только брусчатка в закатном свете выглядела более алой, чем обычно, еще храня память о том, что здесь происходило нечто страшное. Улица стала пустынной, следовательно, наверняка безопасной; но жители Города, обходившие эти места стороной буквально с рождения, не могли заставить себя вдруг отбросить все предрассудки и снова использовать ее по прямому назначению.

А вот Подмастерье рискнул. Простуда только придавала ему решимости: он быстро, лихорадочно шагал, вперившись в одну случайную точку на горизонте, он с силой, как бык, дышал, разбрызгивая содержимое заложенного носа по сторонам и лодыжкам, он понимал, что если кто-то встанет у него на пути с дурными намерениями, нужно будет собрать оставшиеся силы, толкнуть, ударить и броситься наутек; в общем, он ожидал столкнуться с неожиданным и, тем самым, победить.

– Мне так тебя жаль, – раздалось откуда-то сбоку.

… … … Жаль??? Подмастерье чуть не завалился наперед от недоумения. На этой Улице он был готов услышать свист, грубости, оскорбления, требования помочь монеткой, предложения подойти и пообщаться, абсолютно любую подобную фразу, на что он обязательно бы ответил одинаково – побегом – но… жаль? Подмастерье обернулся к звуку и увидел решетку выбитой в камне бандитской тюрьмы, а по другую сторону решетки – достойно одетого мужчину с участливым, сочувствующим, и потому особенно противным, выражением на мягком, аккуратном лице.

– Это вы мне? – спросил Подмастерье и подошел к решетке поближе, мгновенно отбросив всяческую предосторожность.

Наверное, увидеть одинокого пленника прямо посреди квартала было бы удивительно где угодно, но только не на этой Улице и не в этом Городе. История Улицы говорила сама за себя; конечно, трудно себе представить, что какой-то кочевник оставался незамеченным при Фридриховских чистках так долго, что смог выжить и не умереть от голода, но все же это не исключено; гораздо более вероятен вариант, при котором сиделец – то ли чужой и лазутчик, то ли дезертир, но наш, и он оказался за решеткой не так давно. Этот Город – лакомый кусочек для сотен неугомонных феодов по всей Европе, и ночные патрули регулярно ловят как вражеских шпионов, так и собственных предателей. Одного такого, вероятно, схватили где-то поблизости да и затолкали в этот каменный карман, чтоб не тащиться назад, а потом благополучно о нем позабыли.

– Тебе, а кому же? – разулыбался плененный. – Как же жаль…

Сколько Подмастерье себя помнил, столько Город сотрясали события – впрочем, так было с основания самой первой его стены. Из последнего: воспользовавшись занятостью братии при чистках “Смуглой Скверны”, Фридриха II Рыжего коварно заколол давний союзник-норманн, Эрик LXXVIII – Семьдесят Восьмой, не стоит благодарности. Он установил собственную власть, которая, правда, тоже продержалась недолго: к Городу подобрались орды Безумного Айвана, что преследовал Эрика, своего заклятого врага, от самого Урала. В отчаянной дикарской схватке верх взял Айван, но его, как и было предсказано кудесниками, погубила собственная жадность: караван с отравленными сладостями пропустили за мешочек монет на досмотре, и Айван самостоятельно спустился снять пробу. Таким образом, Городом начал управлять Людвиг XVI Рваное Тело, хитрец, интриган и автор идеи с караваном для Айвана. Казалось, что Людвиг достаточно умен, чтоб удержать престол хотя бы на один сезон, но не тут-то было: Город взял в осаду Ричард IV Английский, Поднебесный, а Людвига убрали собственные кредиторы. Ричард по-хозяйски уселся на трон, натравил псов на прежних советников и направил все ресурсы на устранение дыр в обороне: с Востока прорывались тучи монгольского Хана, с порохом и таранами. Складывалось ощущение, что Город, при желании, может покорить каждый. Ну, кроме самого Подмастерья.

Жаль? Ну, вообще-то да, жаль, подумалось вдруг пареньку. А как же не жаль: голодный, простывший, без денег и без жилья достойного. Все обещают: мастером станешь – тогда заживешь, но когда это будет, неизвестно. Бедный он, бедный, как и его отец, как и его семья… Хоть одна валюта есть – молодость.

– А чо это, жаль-то? Чай, не юродивый, – отвечал Подмастерье в решетку, зачем-то выпрямившись и расправив плечи.

Никто его, Подмастерье, прежде не жалел – вот он и не задумывался.

Простым обывателям до всех этих перестановок во власти не было абсолютно никакого дела. Жизнь лучше не становилась, хуже – уже некуда, а на постоянных конфликтах зарабатывали только летописцы да могильщики. Когда на трон восседал очередной Обреченный, граждан собирали на главной Площади, чтоб поведать о том, кто, на сей раз, ими правит, какие правила вводят и почему теперь все обязательно наладится; даже дети пропускали эти сказочки мимо ушей. Тут же, на Площади, казнили представителей предыдущего властителя: летели с плеч изрыгающие проклятия головы и дергались в петлях не успевшие сбежать ноги, после чего собравшихся отпускали восвояси – до падения Текущего и временного триумфа Следующего. Сюрпризов не происходило: через несколько недель или месяцев народ снова лениво созывали на Площадь, и для некоторых это стало постоянным местом встречи и даже, в каком-то смысле, доброй традицией.

– Не юродивый, но сам посмотри: без денег, без жилья достойного… угадал? Угадал. На мастера какого-нибудь жадного работаешь, наверное… Угадал? С чем работаешь? С металлом?

– С кожей, – обиженно уточнил Подмастерье.

– Ну, или с кожей, – не расстроился незнакомец. – в дубильне этой душной целыми днями, небось, пашешь, здоровье свое убиваешь, а толку никакого, только обещают, что будет лучше, потерпишь, а потом сам мастером станешь, так? Ну-ну, слушай-слушай, на ус мотай. Ничего этого нет и ничего не будет, ходишь вон, носом шмыгаешь и сглатываешь, ходи, ходи. Одна валюта – молодость, но и она туда, сюда – и обесценилась. А самое-то главное – можешь все исправить, да смелости не хватает. Тюрьма в голове, тюрьма!

В один из домов ниже по Улице со свистом и шумом влетел здоровый камень, запущенный откуда-то с другой стороны городской стены – это монголы калибровали свои могучие катапульты после долгого и тяжелого перехода. Камень попал куда-то в опору, отчего вся конструкция медленно рассыпалась на брусчатку под домом, будто карточная. Пыль облаками разбегалась в стороны и, наконец, достигла места, где стояли, разделенные решеткой, новые знакомцы; простуженный Подмастерье запрокинул голову наверх, чтобы как следует чихнуть, и стоял так с минуту, но даже это – чихнуть – у него не получилось.

– У меня хоть в голове, – отметил разочарованный Подмастерье, вернувшись глазами к обидчику – а ты вон, телом в тюрьме сидишь! За дело, глядишь, усадили!

Ежедневные атаки из осадных орудий и черное от стрел небо – явления в Городе давно привычные, и никто на них, как правило, не обращает никакого внимания.

– Это ты о чем? – непонимающе поинтересовался пленник. – А, черт! Ты что, небось, удумал, что это меня от вас закрыли? Вот это хохма, кому ж рассказать, – сиделец заржал, как сытно накормленная лошадь, – да это ж мы, мы, правильные люди, от вас отгородились! Это как бы вы от нас в тюрьме, а не наоборот! Вот, смотри, – пленник отошел от решетки, чтоб показать длинный, освещенный горящими факелами коридор и широкую залу – это путь наверх, к свободе. Мы туда сбежали, чтоб ваши дураки, с деньгами своими, неравенством, несправедливостью, до нас не добрались. Мы там, отдельно, живем, не голодаем, не болеем, всем места хватает, все делом заняты. Да и тебя, пожалуй, пристроить могли б… Ну, насмешил, конечно, насмешил. Ты скажи, разве ж я на бандита похож?

– Не похож, – подтвердил Подмастерье.

– Не похож, конечно, потому что нет у нас бандитов. У нас вообще преступности нет. И правителя, как такового, тоже нет. Потому и делить нечего. Все, что есть – все поровну. И тебе будет столько же, равную часть, если хочешь, конечно. Ты только открой тогда эту решетку, и мы по… А, черт!

На развилке перед Улицей показалось тучное тело Пивовара, который, заметив сверстника и сложив пальцы во рту в своеобразную фигуру, приветственно засвистел. Подмастерье с облегчением махнул ему рукой, позвав сюда, ниже по Улице; от диалогов с незнакомцем ему стало немного не по себе, а присутствие товарища, особенно такого грузного, веселого и приятно пахнущего хмельными напитками, могло бы разрядить обстановку.

– А ты чего тут? – спросил Пивовар, добравшись до Подмастерья своей тяжелой, дерганой походкой. – Золотые зубы кочевников ищешь? Так вырвали давно. Здорово, дядь! Не местный что ли? Не встречал ни разу. А я всех знаю, к нам за пивом весь Город захаживает, кроме девственниц. А знаешь, почему они не захаживают? Потому что не бывает после пива девственниц, АХАХАХАХАХА!

Мужчина за решеткой улыбался мягко, оценивающе, по-прежнему.

– Чо посадили-то? – поинтересовался Пивовар, проржавшись в одиночку. – Буянил?

– Жизни в тебе много и напору, – вынес свой точный вердикт сиделец. – Вот их бы взять, да в нужное русло…

Пивовар, как и Подмастерье, за гроши батрачил на своего хозяина – самого известного, крупного и благонадежного пивовара в Городе, и был у него на побегушках, так что звали его Пивоваром не столько по роду деятельности, сколько, так сказать, на будущее – о котором он, кстати, раньше тоже особо не задумывался.

– А что с ним не так, с моим руслом? – веселость улетучивалась из Пивовара, как свежий воздух из палаты чумного.

Но сейчас пришлось.

– … … … про пиво он мне загонять будет, щенок, а ты сам-то его пьешь, пиво это, или если поймают, выгребные ямы чистить пойдешь? – с Пивоваром пленник вел себя совершенно иначе, взбудораженно выплевывая правду-матку через прут решетки. – Пиво ему, да хоть бы пены хлебнуть, пока по емкостям не разлили, вот и пиво твое. Про девок он шутит, а ты девок-то хоть щупал когда-нибудь? Или без пива не дают? Лоб здоровенный, а девку даже за титьку не щупал, пень березовый, спаси и сохрани…

Пивовар раскраснелся, вспотел и сжимал кулаки, и теперь выглядел почти так же, как простуженный Подмастерье.

– А у нас этого пойла – валом, войска монголовые, что по Город пришли, утопить можно. Пей сколько влезет, и все задарма. И девок полно, красивые, румяные, как на подбор, я б и сам брал, да женат давно, так что я тебе хоть жену, хоть подружек, хоть бочку пива в придачу, а как пропьешься – так и сам варить начнешь, давай открывай и следом за мной, только ключ достань, отсюда не покажу, слева от меня, СЛЕВА, дурень, не справа, вот туда иди, и вот там видишь, брусчатка чуть цветом отличается, да-да, вот ее приподнять…

Подмастерье и Пивовар встали враскоряку у обозначенного пленником схрона. Переглянулись беспокойно. Надо бы обсудить, что они делают. Хорошо поет сиделец, многое обещает. Вот бы здорово сбежать в такой мир, где все поровну и все правильно, по способностям да потребностям. Но как-то неправдоподобно, хотя освещенный факелами коридор, верно, куда-то все же ведет. Проверить бы, но никак. Может, выпустят сейчас на свободу врага, шпиона, убийцу, сволочь несусветную…

– А, черт!

По Улице семенил своими худенькими ножками Апотекарь – совсем молодой парень, еще подросток, с длинными, по плечи, волосами и поэтическим выражением на лице. Он, двоюродный племянник дяди-лекаря, спешил по его заданию к месту недавнего происшествия, с катапультой и разрушенным домом, чтобы предложить свою – не только не безвозмездную, но еще и втридорога – помощь пострадавшим.

– Кто-нибудь ранен? – спросил он своим тоненьким голоском сначала согнувшихся в три погибели товарищей, а затем и мужчину за решеткой. – Никто?

Пивовар с Подмастерьем пожали плечами, а пленник – пленник вздохнул и понимающе начал…

Прирожденное желание нажиться на беде ближнего своего – еще одна неотъемлемая особенность человеческих отношений среди Горожан.

– … … … и вот они и заваривают, и в хлеб добавляют, и к ссадинам своим прикладывают что? – сиделец, поймав меланхоличное настроение юного Апотекаря, разговорился застольными метафорами – травы сплошь сладкие, а тебе что достается? Лишь одна – полынь горькая. Разве ж это по справедливости? И это дядя твой, а ты представь как, вон, Пивовару, за чужого мужика, за его бабу и его отпрысков спину гнуть? Нет, брат, так не пойдет, всем вместе идти надо. Нашли ключик? Вот и прекрасно. Теперь осталось дважды его проверну… А, черт!

Откуда ни возьмись – еще один зевака…

– Так, молодые люди, – пленник помассировал пальцами виски и обратился к окружавшей его и решетку толпе. На Улице уже стемнело, и факелы позади сидельца придавали ему властный, даже зловещий, вид. – Давайте посчитаемся. Значит, Ключник, Маэстро, Приезжий, Дурак, Пивовар, Апотекарь, Звездочет – ^{на кой хер им Звездочет?} – Псарь, Переписчик и ты, Подмастерье. Всех назвал? Ну, наконец-то. Открывайте решетку, прячьте ключик обратно. Хорошо. Проходите вперед, до залы. Да-да, туда, а я пока все тут как следует проверю, чтоб непрошенные гости не нашли, не зашли…

Подмастерье, замыкавший колонну, все осматривал и ощупывал стены тюрьмы, коридора, затем и залы, и, сморкаясь, ежился то ли от болезненного озноба, то ли от надвигающегося, почти могильного холода. Один бы он в этот коридор, может, и не сунулся, но тут сначала Пивовар, потом Апотекарь, а дальше как лавиной… Эти тусклые огни факелов, их расположение на стенах залы, все это давило на ноющую, забитую соплями голову Подмастерья, и его не покидало странное ощущение опасности – хотя чего бояться, если их много, да и пленник по-прежнему здесь, никуда не сбежал. Подмастерье всмотрелся в огонь, и воспаленные глаза его заслезились. Like a moth to a flame, вспомнилось ему вдруг, и тут Подмастерье поймал себя на мысли, что где-то он о таких местечках уже слышал…

– Ублиет!1¹ – крикнул он во все больное горло, чтоб предупредить товарищей, и, вырвав себе волосы от внезапной, запоздалой догадки, бросился в коридор обратно – но поздно. Пленник уже дернул за рычаг, и десять молодых мужчин, как щепки, посыпались на дно подземной каменной темницы.

Спустя несколько дней сиделец, более известный своим талантом в криминальном подполье Города как шулер и мошенник Уорвик, вел переговоры с прибывшими с Юга работорговцами и закреплял вином предложенные ему условия.

– У-у-у-блиет!2² – еще долго раздавалось из подземной каменной кутузки нестройным, разноголосым хором…