Buch lesen: "Заря магического мира"
Глава 1. Залесск: город, которого нет на карте
Теория относительности Эйнштейна в Залесске работала с поправкой на местную гравитацию и настроение диспетчера автопарка. Путь от школы №3 до центральной площади, который по всем законам физики занимал пятнадцать минут неспешным шагом, в понедельник утром растягивался до сорока пяти, а в пятницу вечером сжимался до десяти, если удавалось поймать маршрутку «двадцатку». Маршрутка эта была местной аномалией — ржавым пазиком без номеров маршрута, ведомым угрюмым водителем, который никогда не брал деньги за проезд, но мог высадить пассажира посреди чистого поля просто потому, что ему показалось, будто тот косо посмотрел на иконку Николая Чудотворца под зеркалом.
Залесск официально считался городом, хотя Яндекс-карты упорно рисовали на его месте зеленое пятно лесопарка с редкими проплешинами частного сектора. Население здесь делилось на три категории: те, кто отчаянно хотел уехать; те, кто уже уехал, но вернулся из-за ипотеки или тоски по березкам; и Степаныч. Степаныч был категорией сам по себе. Бывший священник, лишенный сана за торговлю левым спиртом под видом святой воды для освящения квартир, он теперь работал электриком в той самой школе №3 и единственным патологоанатомом в местном морге. Говорили, что руки у него золотые, только растут из одного места, отвечающего за экзистенциальный ужас.
— Опять пробки пространственные? — буркнул Миша, пиная пустую банку из-под энергетика. Банка пролетела мимо урны, ударилась о невидимую преграду в метре от нее, жалобно звякнула и откатилась обратно к ногам.
Ваня Соколов, шагавший рядом, задрал голову. Небо над Залесском было цвета несвежего асфальта. В нем всегда висели одни и те же три серых облака, даже в самый ясный день. — Не, это баба Зина геопатогенную зону расширила. У нее опять кактусы сохнут, она вчера ведро мочи под балкон вылила. Балансирует экосистему. Видишь, воздух дрожит?
Воздух действительно дрожал, но скорее от жары и миазмов, идущих от местного химкомбината «Рассвет», чья труба дымила круглосуточно, производя удобрения и легкую депрессию. Ваня потянул носом: — Озон. И нотки валерьянки. Точно Зинаида Матвеевна шалит. Даня, подтверди!
Даня Соколов, брат-близнец Вани, шел, уткнувшись в смартфон. Он был их полной противоположностью: если Ваня напоминал взведенный курок, вечный двигатель и шаровую молнию одновременно, то Даня выглядел так, словно его собрали из запчастей старого советского холодильника и меланхолии. Он носил исключительно черное, стригся наголо и общался преимущественно междометиями. — Угум, — промычал он, не отрывая взгляда от экрана. — Склонение лантанидов. Дебилы.
Последнее слово адресовалось не братьям, а составителям учебника по химии. Даня готовился поступать на ядерную физику, хотя учителя пророчили ему карьеру серийного маньяка или гениального хирурга. Пока что он ограничивался тем, что растворял ложки в столовой азотной кислотой собственного приготовления.
Миша вздохнул. Идти в компании братьев Соколовых было все равно что вести на поводке двух бойцовых собак разной степени адекватности. Но выбора не было. Они были единственной бандой в одиннадцатом классе, которая не пыталась стрясти с него деньги на обеды. К тому же, мама попросила занести ключи Ольге Геннадьевне. Мама Миши, вопреки здравому смыслу и педагогической этике, преподавала литературу в их же школе, а после сокращения штата временно переквалифицировалась в библиотекари. Ольга Геннадьевна обладала талантом делать классиков русской литературы похожими на фигурантов уголовных дел, чем вызывала у подростков нездоровый интерес к Достоевскому.
Школа №3 встретила их привычным пейзажем. Главный вход был заложен кирпичом еще в девяностые после обрушения козырька, поэтому все заходили через столовую. Над дверью школьной столовой красовалась аршинная надпись масляной краской: «Хлеб — всему голова, а котлеты — печени». Рядом со шлагбаумом, перегораживающим въезд на территорию (шлагбаум вечно заклинило), стоял стенд «Лучшие ученики года». На фотографии трехлетней давности крайний справа мальчик держал в руках бензопилу. Администрация утверждала, что это реквизит для школьного театра, но весь Залесск знал, что именно этим инструментом дядя мальчика разделывал кабана.
— О, Михан! — окликнули Мишу с крыльца. Там, дымя сигаретой прямо под знаком «Курение убивает ваш аттестат», стояла Маша.
Мария Громова была явлением природы. Рост метр восемьдесят, плечи пловчихи, кулаки размером с средний грейпфрут и улыбка, способная остановить танковый взвод. Она училась в параллельном классе, состояла на учете в детской комнате милиции за драку с цыганами (справедливости ради, цыгане начали первыми, попытавшись продать ей проклятую лошадь) и мечтала служить в спецназе ГРУ. Вместо этого ее ждала судьба менеджера торгового зала в «Пятерочке», о чем Маша предпочитала не думать, чтобы не впадать в ярость.
— Здорово, пехота, — кивнул Миша. — Ты чего тут делаешь? У вас сейчас алгебра. — Я контрольную прогуливаю, — жизнерадостно сообщила Маша, сплевывая. — Марь Пална сказала, если я еще раз появлюсь на ее уроке, у нее случится инфаркт, а сидеть мне потом совестно будет. Решила проявить эмпатию. Вы куда? — В библиотеку. Маменька сослала. Архивы сортировать. Хочешь с нами? Там пыль вековая, клещи книжные, романтика. — Издеваешься? — фыркнула Маша. — Там ваша историчка Маргарита Петровна дежурит. Ходит между стеллажами, как эсэсовец в концлагере, книжки по формуляру проверяет. Я ее боюсь больше, чем отца Никодима в пост.
Маргарита Петровна, мать близнецов, действительно внушала трепет. Завуч по воспитательной работе, женщина с осанкой баллистической ракеты и голосом, которым можно было резать стекло. Ее боялись даже местные гопники. Поговаривали, что однажды она взглядом заставила двоечника Петрова переписать годовой диктант на латыни.
Братья догнали группу. Ваня немедленно попытался повиснуть у Маши на плече, за что получил легкий подзатыльник, от которого чуть не прикусил язык. — Дашу свою вешай, — отрезала Маша. — Где этот ходячий склеп эмоций? — Дэ-эшу н-на абонемент оформляет, — проблеял Ваня, потирая шею. — Очередь на Гоголя. Сказал, хочет узнать, как правильно продавать душу Родине.
Даня материализовался из-за угла совершенно бесшумно. Он подошел к Маше, смерил ее взглядом и протянул сложенный вдвое тетрадный лист. — Держи. — Это что? Контракт на продажу души? — усмехнулась Маша, разворачивая бумагу. — Так я дорого стою, Сомнамбула ты моя недоделанная. — Схема заземления щитка в спортзале, — ровным голосом ответил Даня. — Там фаза на корпус пробивает. Три человека током убило на прошлой неделе физрук списал на статическое электричество от штанов. — Благородно, — хмыкнула Маша, пряча схему в карман. — Ладно, мальчики, развлекайтесь своими книжками. Если увидите мою маму, скажите, что я ушла спасать страну. Она поверит.
Она махнула рукой и двинулась в сторону заброшенного парка, насвистывая похоронный марш Шопена.
Библиотека располагалась в подвале краеведческого музея. Когда-то давно, судя по лепнине на потолке, это была сокровищница местного купца первой гильдии, потом винный погреб НКВД, затем бомбоубежище, а теперь вот — храм культуры. Запах здесь стоял соответствующий: смесь сырости, старой бумаги, мышиного помета и нафталина.
Ольга Геннадьевна восседала за массивным дубовым столом эпохи ампир. Перед ней лежал древний фолиант в кожаном переплете, очки съехали на кончик носа, а во рту торчала ручка, которой она делала пометки. — Явились, оболтусы, — констатировала она, не поднимая глаз. — Михаил, почему куртка мятая? Ты на ней спал? — Я на ней сидел, мам. В автобусе. Нас там утрамбовывали прессом для металлолома. — Садитесь. Чай будете? Только заварки нет, есть пакетики с ромашкой. От нервов.
Братья синхронно поморщились. Ромашка противоречила их биохимии. Миша плюхнулся на скрипучий стул. — Мам, мы вообще-то ЕГЭ пишем через месяц. Может, отпустишь грехи и домой? — Сначала дело. — Ольга Геннадьевна наконец сняла очки и посмотрела на них поверх оправы. Взгляд у нее был тяжелый, буравящий, такой обычно бывает у следователей перед выбиванием показаний. — Фонд редких книг нужно перебрать. Третий стеллаж. Там макулатура советская перемешана с дореволюционными изданиями. И осторожнее вон с той стопкой в углу. Она падает.
Стопка высотой в полтора метра опасно накренилась, грозя похоронить под собой любого смельчака. Миша покосился на корешки. Пушкин, Некрасов, Ленин, «О вкусной и здоровой пище»... Обычный культурный слой российской провинции.
Пока они втроем разбирали бумажные баррикады, попутно чихая от пыли, Ольга Геннадьевна рассказывала городские новости. Голос ее монотонно гудел, создавая идеальный фон для медитации на тему бессмысленности бытия. — ...А у Сидоровых корова снова фиолетовое молоко дает. Ветеринара вызывали, сказал, порода такая, трансгенная. Петрович из третьего подъезда утверждает, что видел, как почтовые ящики сами себя пожирают по ночам. Ему, конечно, нельзя верить, он с дембелизации пьет тормозную жидкость... А Степаниду Игнатьевну помните? Которая семечками торговала у вокзала? Нашли ее вчера. Сидит на крыше мэрии, голая, вышивает крестиком скатерть. Говорит, Богородица велела застелить стол для Страшного суда, а скатерти подходящей нет.
— Белая горячка классика, — прокомментировал Ваня, пытаясь вытащить застрявший том Маяковского. — Или грибы пошли ранние. — Грибы тут ни при чем, — Ольга Геннадьевна захлопнула книгу учета. — Залесск стоит на тектоническом перекрестке. Здесь грань тонкая. Всегда была. Просто последние лет пятьдесят ее бетоном заливали и лозунгами про светлое будущее. А бетон нынче крошится. Энергетика города меняется.
Даня, сидевший на полу и сканировавший книги портативным детектором радиации (который он собрал из дозиметра «Мастер-1» и калькулятора «Электроника»), поднял палец. — Фон повышен. На сорок микрорентген. Локально. — Вот видите, — невозмутимо кивнула мать Миши. — А вы всё «ЕГЭ, поступление». Какое поступление, когда у нас Лихо Одноглазое скоро проснется?
Повисла тишина. Было слышно, как где-то в вентиляции скребется крыса и капает вода из неисправного крана. — Кто проснется? — осторожно уточнил Миша. — Лихо. Местная достопримечательность. Вы бы хоть историю родного края читали, архаровцы. По легенде, монастырь, чьи развалины стоят на Проклятом пустыре, строили на костях волхвов. Те пытались запечатать древнего духа хаоса. Печать слабеет. Старухи говорят, по четвергам возле аптеки запах серы чувствуется. Это не очистные сооружения, это преддверие Нави подгнивает.
Ваня заржал. Смех его звучал как треск ломающихся веток. — Мам Оль, вам романы писать надо! Лихо Одноглазое! Прямо как в сказках Афанасьева. Оно что, придет и ногу нам отдавит? Типа, единственное зло, которое может победить человечество — это плоскостопие? — Дурак ты, Ванечка, — ласково ответила Ольга Геннадьевна, возвращаясь к своему столу. — В сказках ложь, да в ней намек. Лихо — это не старушка с клюкой. Это принцип. Энтропия. То, что заставляет хорошие дороги превращаться в направления, зарплаты — в фантики, а человеческие отношения — в коммунальную кухню. Оно питается разочарованием. А в Залесске разочарования столько, что им можно топить ТЭЦ круглый год.
Разговор прервал звон разбившегося стекла. Звук шел со стороны входа в музей, то есть сверху. За ним последовал глухой удар и сдавленный женский визг.
Братья вскочили. Даня мгновенно схватил тяжелую бронзовую пепельницу в виде жабы. — Крыша едет не только у меня, — констатировал он. — Оставайтесь здесь, — приказала Ольга Геннадьевна, снимая с шеи серебряный крестик на толстой цепи. Тот факт, что бывшая атеистка-комсомолка, ставшая филологом-лингвистом, носит боевой атрибут православия, никого не удивлял. В Залесске это было нормой техники безопасности. — Я проверю.
Она пружинисто поднялась по лестнице. Миша переглянулся с братьями. Страх приходил медленно, вязкий, как кисель. Это был не страх перед маньяком или грабителями. Это был иррациональный, первобытный ужас перед нарушением правил физики. — Надо за Машей бежать, — прошептал Ваня. — Она хоть врезать может. — Она сейчас ворон считает у пруда, — отозвался Миша. — Надо самим...
Сверху раздался голос Ольги Геннадьевны. Спокойный, почти скучающий: — Мальчики, идите-ка сюда. Только тапочки наденьте, пол скользкий. И тряпку захватите, наследили мне.
Они взлетели по ступеням. Холл музея встретил их запахом озона и разбитого хрусталя. Огромная витрина, в которой раньше хранился череп шерстистого носорога, найденного местным трактористом, была расколота вдребезги. Сам череп исчез. Зато посреди осколков стояло нечто.
Это походило на очень высокую, сгорбленную фигуру, завернутую в грязные, гниющие бинты. Фигура была одноглазой — во лбу зияла пустая черная орбита, из которой тянуло холодом подземелья. Второй глаз был открыт, желтый, с вертикальным зрачком, и смотрел он прямо на Ольгу Геннадьевну. В руке существо сжимало бедренную кость носорога.
— Музей закрыт на инвентаризацию, — сухо бросила Ольга Геннадьевна, делая шаг вперед. — Гражданин, положите экспонат. Это вещественное доказательство ледникового периода.
Лихо (а это было именно оно, сомнений не осталось даже у Вани) издало звук. Не рык, не вой. Это был звук рвущейся ткани мироздания. От него заболели зубы, а лампочка под потолком лопнула, осыпав всех стеклянной крошкой.
Существо сделало выпад костью. Ольга Геннадьевна уклонилась с грацией, неожиданной для женщины, проводящей вечера за проверкой сочинений. Она перехватила руку Лиха, развернула его вокруг оси, используя инерцию, и швырнула прямо на второй стеллаж с литературой. Древние полки рухнули, похоронив тварь под пудом советской классики.
— Бегом вниз, — скомандовала она, тяжело дыша. — Через черный ход. Живо!
Но было поздно. Разбитая витрина засветилась изнутри мертвенно-зеленым светом. Осколки хрусталя поднялись в воздух, закружились вихрем. Из пролома в стене, которого секунду назад не было, потянуло сквозняком, пахнущим болотом, гарью и дешевым ладаном. Пространство холла начало искажаться. Потолок стал ниже, стены сузились, превращаясь в коридор каземата.
Даня нажал кнопку на своем самодельном пульте. Детектор радиации взвыл пожарной сиреной. — Пробой мембраны, — бросил он. — Мы в интерфейсе. Иллюзия рушится.
Из зеленого свечения выступила вторая фигура. Эта была выше, изящнее. Одетая в нечто, напоминающее судейскую мантию, сотканную из паутины и теней. Лицо скрывал капюшон, но в темноте под ним горели два глаза цвета расплавленного золота.
Фигура подняла руку. На пальце блеснуло кольцо с печатью, напоминающей переплетенные буквы «З» и «Ю». Голос, прозвучавший в головах у всех четверых сразу, не имел пола и возраста. Он был подобен эху в пустой пещере. «Вы нарушаете регламент доступа к слою Нави. Несанкционированный призыв сущности класса "Примарх Хаоса". Протокол Омега активирован. Приближается Судебный Исполнитель».
— Какой еще исполнитель? — выдохнул Ваня. — Нам билеты на электричку купить надо, у нас физика завтра!
Лихо выбралось из-под завалов книг. Теперь оно стало больше. Кожа натянулась на костях, единственный глаз горел ненавистью. Оно больше не смотрело на Ольгу Геннадьевну. Его взгляд, полный тупой, всепоглощающей злобы, остановился на Мише.
И тогда Миша сделал то, чего от него никто не ждал. Включая самого Мишу. Он увидел на столе матери тяжелое пресс-папье из обсидиана. Подбежал, схватил его и, вложив в бросок всю панику выпускника, которому завтра сдавать профильную математику, швырнул камень прямо в желтый глаз Лиха.
Камень вошел в орбиту с влажным, тошнотворным хрустом. Лихо взревело так, что затряслись перекрытия музея. Зеленый свет мигнул. Пространственный коридор начал схлопываться. Золотоглазая фигура в мантии дернулась вперед, но ее рука прошла сквозь воздух — портал закрывался слишком быстро.
Последним, что они услышали перед тем, как оказаться в кромешной темноте запасника музея, был оглушительный, сводящий с ума смех. Смех того, кто привык играть в долгую, чей план включал в себя падение империй, биржевые крахи и вовремя не оплаченные счета за газ.
Когда свет включился — обычный, тусклый свет люминесцентных ламп, мерцающих в такт биению их сердец, — в музее было пусто. Витрина цела. Череп носорога стоял на месте. Только на полу, среди библиотечной пыли, лежал выпавший из бинтов Лиха пожелтевший зуб. И пахло озоном.
Ольга Геннадьевна подошла к столу, взяла веник и начала методично сметать осколки. — Так, — произнесла она буднично, словно обсуждая меню ужина. — Во-первых, Михаил, ты испортил государственное имущество. Обсидиановое пресс-папье принадлежало ссыльному декабристу. Во-вторых, Даниил, выключи свой счетчик Гейгера, у меня от него мигрень. В-третьих...
Она обвела их тяжелым взглядом. Четверо школьников стояли посреди разгромленного хранилища знаний. Один белый как мел, второй пытается починить сломанный детектор дрожащими руками, третий смотрит в одну точку с идиотской ухмылкой, а четвертый — Миша — чувствовал, как внутри разгорается огонь. Холодный, синий огонь абсолютного непонимания происходящего.
— В-третьих, — закончила Ольга Геннадьевна, доставая из ящика стола упаковку валидола. — Экзамен по литературе придется пересдавать. Вы пропустили самую важную главу. Ту, где объясняется, почему славянские боги ушли в управление ЖКХ и пенсионный фонд. Потому что управлять стихиями проще, чем заставить сантехника Сидорова прийти вовремя. А теперь взяли мешки для мусора и живо все убрали. Автобус уходит через полчаса, а пешком через Проклятый пустырь ночью я вас не пущу. Мало ли, Зевс сегодня в плохом настроении тарифы повысит.
Они вышли из музея спустя час. Город встречал их обычной провинциальной тоской. Горели редкие фонари. У остановки ругались две старухи, одна из которых доказывала другой, что видела, как из трубы крематория вместо дыма вылетел трехголовый петух. — Чур меня, анафема! — крестилась первая. — Да какой чур, Петровна, — отмахивалась вторая. — Это Хорс-солнцеворот фазу сбил. Вечно у него трансформаторы барахлят.
Миша шел, механически переставляя ноги. Братья молчали, впервые в жизни выглядя напуганными. Даня крутил в руках зуб Лиха, задумчиво взвешивая его на ладони. — Плотность кости превышает земную норму, — бормотал он. — Состав аминокислот неизвестен. Нужен масс-спектрометр. — Заткнись, — тихо попросил Миша.
На остановке, под дырявым навесом, защищавшим разве что от дождя из лягушек, они ждали автобус. Воздух сгущался. Миша почувствовал это первым. Легкое давление на барабанные перепонки. Словно мир задержал дыхание.
Из-за поворота показались слепящие фары. Но это была не «двадцатка». Черный внедорожник тонированный в ноль, модель, которую в Залесске видели только в кино, остановился прямо на бордюре, перегородив дорогу. Окно со стороны водителя плавно опустилось.
Оттуда пахнуло дорогим парфюмом, кожей салона и чем-то стерильным, больничным. Человек за рулем был одет в безупречно серый костюм. Галстук заколот платиновой булавкой. Лицо гладко выбрито, глаза скрыты за очками-хамелеонами, абсолютно неуместными в сумерках.
— Соколов Иван? — голос из салона звучал ровно, без интонаций. Ваня икнул и попятился. — Я… это… мы в библиотеку опаздываем… Человек снял очки. Глаза у него были разного цвета. Один голубой, чистый, как дистиллированная вода. Другой — полностью черный, без белка и радужки, провал в бездну. — Залесская ячейка сопротивления сообщает о несанкционированном прорыве периметра. Объект «Лихо-Один» перешел границу инициации. Вы четверо инициированы как носители Резонанса. Согласно протоколу «Архонт», вы подлежите немедленной эвакуации и карантину. Садитесь в машину.
— А если мы не хотим? — неожиданно для самого себя спросил Миша. Внутри него все еще пылал тот синий огонь. Человек в сером костюме едва заметно улыбнулся. Улыбка сделала его лицо похожим на восковую маску. — Выбор — это иллюзия, созданная для успокоения низших каст, юноша. Бог устал ждать вашего согласия.
Он щелкнул пальцами. Задняя дверь внедорожника открылась сама. Из салона повеяло холодом, от которого замерзли лужи на асфальте.
Первым, расталкивая остальных, в машину полез Ваня. За ним, бормоча формулы квантовой запутанности, юркнул Даня. Маша, вышедшая из тени магазина «Продукты» (где она успешно сперла пачку чипсов), оценила габариты внедорожника, хмыкнула и ловким движением перемахнула через забор детского сада, скрывшись в кустах сирени. — Предательница! — крикнул ей вслед Ваня, уже сидя в салоне.
Миша остался стоять на остановке. Ольга Геннадьевна говорила, что дружба станет якорем. Сейчас якорь предательски трещал. Человек в сером открыл вторую заднюю дверь, приглашая внутрь. — Михаил. Время вышло. Ваш школьный проект только что изменил баланс сил в секторе. Поздравляю с отличной оценкой.
Автобуса все не было. Зато из переулка выкатилась инвалидная коляска, которую толкал Степаныч. В одной руке он держал сумку с инструментами, в другой — недопитую бутылку водки. Увидев черный внедорожник, он замер, перекрестился левой рукой (правая была занята бутылкой) и громко икнул. — Свят-свят... Никак, коллекторы за душой приехали? Рано тебе, Миха, рано! У тебя еще интегралы не решены!
Эта абсурдная реплика пьяного электрика-экзорциста сработала лучше нашатыря. Миша мотнул головой, сбросив оцепенение элитного интерьера. Он посмотрел на человека в сером, потом на темные окна библиотеки, где горел свет — мама наверняка уже заваривала новую порцию ромашки. — Знаете что? — сказал Миша, чувствуя, как синий огонь внутри сменяется холодной, расчетливой яростью. — Передайте своему уставшему Богу, что у меня завтра консультация по математике. И я на нее пойду. Даже если проспект превратится в реку из крови.
Он развернулся и пошел прочь от машины. Ноги плохо слушались, улица слегка покачивалась, но он шел. Шел в сторону дома, где на подоконнике стоял горшок с геранью, а на кухне остывал чай.
Черный внедорожник не двинулся с места. Человек в сером смотрел в спину удаляющемуся подростку. Затем он достал из внутреннего кармана коммуникатор, провел пальцем по экрану. — Докладываю Центру, — сказал он в пространство. — Первичный контакт установлен. Субъект проявляет признаки дефекта послушания. Классическая симптоматика Перунова типа. Агрессивная привязанность к бытовым ритуалам. Рекомендую перевод протокола из мягкой вербовки в стадию принудительного изъятия. Отправьте Чистильщиков. Пусть начнут с района старых гаражей, объект любит сокращать путь.
Связь отключилась. Человек посидел еще минуту, наблюдая, как Миша сворачивает в темный двор. Затем окно плавно поднялось. Машина тронулась с места, беззвучно, как акула в воде, и растворилась в ночи.
А высоко над крышами Залесска, там, где всегда висели три серых облака, проступил четвертый силуэт. Четкий, геометрически правильный контур крылатого змея, перечеркивающий звезды. Знамение, которого никто, кроме четырех школьников и одного пьяного электрика, не заметил. Жители первого этажа дома номер двенадцати по улице Ленина лишь плотнее закрыли форточки, сетуя на то, что опять забыли заплатить за отопление, и весна в этом году какая-то слишком радиоактивная.
