Buch lesen: "Второй шанс Снежной королевы 2"
«В мире, где все голодны, тот, кто кормит, — бог. Тот, кто решает, кого кормить, — дьявол. Разница — в одном движении руки.»
Глава 1. Дым над белым полем
Крыша встретила её ударом — не ветра даже, а чего-то большего, плотного, физически ощутимого, как если бы сам воздух превратился в твёрдое тело и бил по лицу с размаху. Минус пятьдесят два — так показывал термометр внизу, но здесь, на высоте двадцати четырёх этажей, с ветром, который нёс позёмку из ледяных кристаллов, ощущалось иначе. Как минус семьдесят. Как минус восемьдесят. Как ничто — потому что на определённой отметке тело перестаёт различать градусы и чувствует только одно: смерть. Она здесь. Она рядом. Она в каждом вдохе.
Эльза натянула балаклаву до переносицы, оставив щель для глаз — узкую, как бойница, — и шагнула от двери к парапету.
Шестидесятый день.
Два месяца назад мир был нормальным. Люди жаловались на пробки, обсуждали сериалы, ругались в чатах из-за парковки. Два месяца — и от всего этого осталось только белое поле до горизонта и столбы дыма, поднимающиеся из-за сугробов, как надгробные свечи.
Она стояла на краю крыши и смотрела.
Мир был белым. Не зимне-белым, не красиво-белым — мертвенно-белым, как простыня, которой накрывают тело в морге. Снег покрывал всё сплошным, бесшовным слоем: улицы, машины, деревья, дома — всё исчезло под этой коркой, и из неё торчали только верхние этажи зданий, как обломки зубов в челюсти мертвеца. Горизонт — ровный, плоский, слившийся с небом — тянулся во все стороны, и невозможно было понять, где заканчивается земля и начинается воздух. Небо — жёлто-серое, низкое, давящее — не давало света, а сочилось им, тусклым и болезненным, как из гнойной раны.
Город. Два миллиона человек. Было — два миллиона.
Сколько осталось?
Она не знала. Никто не знал. Связи не было — ни мобильной, ни радио, ни какой-либо ещё. Интернет умер в первые сутки. Телевидение — вместе с ним. Электричество — следом. Мир сжался до размеров одного дома — двадцать четыре этажа бетона, стали и отчаяния, в которых семьдесят два человека цеплялись за жизнь.
Но сегодня Эльза поднялась на крышу не ради философии.
Она достала бинокль — тяжёлый, армейский, купленный когда-то на барахолке «просто так», а на деле — по точному расчёту, потому что в прошлой жизни она знала цену хорошей оптики. В прошлой жизни она знала цену всему. Особенно — доверию.
Бинокль прижался к глазам, и белое поле скачком приблизилось.
Дым. Вот что она искала — и нашла. Столбы дыма, поднимающиеся из десятков точек по всему городу: тонкие, серые, почти невидимые на фоне серого неба, но различимые, если знать, куда смотреть. Каждый столб — это дом. Каждый дом — это люди. Живые, дышащие, жгущие мебель, книги, одежду, паркет — всё, что горит, — чтобы не замёрзнуть.
Десятки домов. Может — сотни.
Мы не одни.
Она повела биноклем вправо — медленно, систематично, как сканер, — и остановилась на ближайшем здании. Соседний дом — тридцать пять метров через засыпанный двор. Шестнадцатиэтажная панелька, типовая, безликая, из тех, что строили тысячами и о которых не вспоминали. Окна пятого и шестого этажей — заколочены досками, из щелей сочился свет. Тусклый, желтоватый — свечи или масляные лампы. На крыше — антенна, обмотанная проволокой и тряпками, кривая, самодельная конструкция, похожая на радиомачту.
Радио. У них есть радио.
Эльза перевела бинокль правее. Следующий дом — дальше, метров семьдесят. Девятиэтажка. Тоже дым, тоже свет в окнах. И — на фасаде, между четвёртым и пятым этажами, — надпись. Красная. Крупная. Сделанная краской — или кровью. На расстоянии не отличить.
«ЖИВЫЕ ЕСТЬ. ТОРГУЕМ. СТУЧИТЕ 3 РАЗА.»
Она прочитала это дважды. Торгуем. Значит — у них есть чем. Значит — у них есть система. Примитивная, звериная, но система. Спрос, предложение, цена. Рынок на костях цивилизации.
Дальше — ещё один дом. И ещё. И ещё. У каждого — свои знаки жизни: дым, свет, протоптанные тропы в снегу между зданиями, похожие на муравьиные дорожки. На стенах — надписи: «НЕ ВХОДИТЬ», «ВОДА — 3 ЭТ.», «МЁРТВЫХ НЕ ТРОГАТЬ». Город не умер — он раздробился на сотни осколков, каждый из которых жил или умирал по своим законам.
Эльза методично запоминала: расположение, расстояние, признаки жизни, уровень организации. Мозг работал как всегда — холодно, чётко, без лишних эмоций. Каждый дом — это переменная в уравнении. Каждый столб дыма — данные. Она не смотрела на город — она его считывала.
Потом она повернулась на запад — и замерла.
Промзона. За кварталами жилых домов, за пустырём, который теперь был просто ровным участком белого поля, — комплекс промышленных зданий. И оттуда поднимался дым совсем другого рода.
Чёрный. Густой. Маслянистый. Не тонкий столбик от горящей мебели — мощный, плотный поток, как от работающего производства. Кто-то в промзоне жёг что-то в промышленных масштабах.
Что?
Топливо? Мусор?
Тела?
Мозг — тренированный, аналитический, давно лишённый иллюзий — уже считал. Два миллиона жителей. Девяносто пять процентов — по самым оптимистичным оценкам — погибли в первые недели. Один миллион девятьсот тысяч тел. Замёрзших, сохранённых холодом, не разлагающихся — пока. В домах, на улицах, в машинах, в метро. Везде.
Один миллион девятьсот тысяч тел.
Она не закончила мысль. Не хотела. Вместо этого повернулась на юг и подняла бинокль снова.
И увидела свет.
Не дым — свет. Яркий, электрический, невозможный. Прожектор — или несколько прожекторов — бил в серое небо откуда-то из-за горизонта зданий, как маяк в тумане. Настоящее электричество. Не свечи, не масляные лампы — мощное, постоянное, жрущее киловатты.
У кого-то работает генератор. Не бытовой, который тянет лампочку и зарядку, — промышленный. Такой, для которого нужно топливо. Много топлива. И люди, которые умеют его обслуживать. И другие люди, которые охраняют первых.
Кто?
Военные? Правительство? Выжившая инфраструктура?
Или — кто-то, кто захватил электростанцию. Или дизельный склад. Кто-то, у кого достаточно людей и оружия, чтобы удерживать объект стратегического значения.
Кто-то, с кем ей придётся иметь дело.
Эльза опустила бинокль. Постояла, глядя на юг. Ветер рвал полы куртки, забирался под капюшон, кусал каждый сантиметр открытой кожи. Она дала себе ещё тридцать секунд — и повернулась к двери.
Но остановилась.
Внизу — во дворе, на тропе, протоптанной между их домом и соседней панелькой, — движение. Люди. Пятеро. Шли по тропе медленно, тяжело, увязая в снегу по колено. Все — в тёмной одежде, в масках, в капюшонах, неразличимые, как тени. У одного — за спиной — что-то длинное. Ружьё? Труба? Палка?
Впереди шёл человек с белой тряпкой на палке. Ткань трепыхалась на ветру, рвалась из рук, и он прижимал древко к телу, согнувшись, как старик.
Белый флаг.
Переговоры. Или — ловушка.
Эльза подняла бинокль. Навела. Руки не дрожали — на морозе пальцы давно онемели, и это было даже удобно: никакого тремора.
Пятеро. Все мужчины — по телосложению, по походке. Одеты тепло, но не одинаково: у кого-то — пуховик, у кого-то — ватник, у третьего — что-то вроде шубы, вывернутой наизнанку. Не военные. Не организованная группа. Скорее — сборная солянка, наскоро собранная для вылазки.
Длинный предмет за спиной второго — ружьё. Двустволка, судя по силуэту. Охотничья. У остальных — если и есть оружие, то скрытое.
Идут уверенно, но оглядываясь. Не как люди, которые знают дорогу, — как люди, которые знают, что дорога может убить.
Первый контакт. Настоящий. Не следы на снегу, не дым на горизонте — живые люди, идущие к её двери.
Кто? Торговцы из девятиэтажки с надписью? Разведчики от тех, кто жжёт прожекторы? Посланники соседней панельки?
Или — те, кто торгует мясом?
Эльза достала рацию из внутреннего кармана. Нажала кнопку. Треск, шипение — аккумулятор держал, но с каждым днём хуже.
— Вадим Петрович. Говорит Эльза. Пятеро неизвестных приближаются к дому с юго-запада. По тропе от панельки. Один — с двустволкой. Несут белый флаг. Ориентировочное время подхода — десять-двенадцать минут. Усильте пост на втором этаже. Не стрелять — до моего приказа.
Пауза. Треск.
— Принял. Поднимаю Фёдора и Дениса. Будем на месте через три минуты.
— Рацию держите включённой. Я спускаюсь.
Она убрала рацию. Посмотрела ещё раз вниз — на пятерых, которые уже прошли половину двора и приближались к заваленному снегом подъезду, — и быстро пошла к двери.
Лестница с крыши — узкая, техническая, покрытая инеем. Перила обжигали даже через перчатки. На двадцать третьем этаже — темнота: лампочки сдохли в первую неделю, а тратить батареи на освещение верхних этажей Эльза запретила. Она шла по памяти, считая ступени, касаясь стены правой рукой.
Двадцать второй, двадцать первый, двадцатый.
На каждом этаже — закрытые двери квартир. За некоторыми — тишина. Пустая, мёртвая, абсолютная тишина, которая бывает только там, где некому дышать. За другими — звуки: кашель, бормотание, скрип половиц, иногда — плач. Тихий, сдавленный, как будто человек плачет, прижав ладонь ко рту, чтобы не слышали соседи.
Эльза не останавливалась.
Девятнадцатый, восемнадцатый, семнадцатый.
Здесь — чуть теплее. Не потому что работало отопление — отопление умерло вместе с городом, — а потому что на семнадцатом жили люди, которые жгли мебель в железной бочке, установленной прямо в коридоре. Дым уходил в пробитую дыру в стене, и на этаже постоянно висела серая пелена, пахнущая горелым лаком и сырой древесиной. Но было градусов на десять теплее, чем наверху. Здесь минус двадцать казался роскошью.
Шестнадцатый, пятнадцатый.
Четырнадцатый.
Её этаж.
Она остановилась у двери — тяжёлой, стальной, с тремя замками и системой засовов, которую Григорий Иванович собрал из строительных уголков и арматуры. Дверь выглядела как вход в банковское хранилище — серьёзная, молчаливая, внушающая уважение и страх. За ней — бункер. Тепло, свет, еда, вода, жизнь.
Эльза не вошла. Сейчас — не до чая. Она повернулась и продолжила спускаться.
Тринадцатый, двенадцатый, одиннадцатый.
Начиная с десятого этажа воздух менялся. Сначала — запах. Тонкий, кисловатый, как прокисшее молоко. Потом — гуще: моча, пот, немытые тела, гниющая ткань. Канализация перестала работать на третий день после катастрофы. Трубы замёрзли, лопнули, и с тех пор люди справляли нужду кто как мог: вёдра, пакеты, выбитые окна, лестничные площадки нижних этажей. К шестидесятому дню нижние этажи превратились в выгребную яму, и запах поднимался вверх, пропитывая стены, одежду, волосы — всё.
Эльза давно перестала замечать. Точнее — заставила себя перестать. Как и многое другое.
Десятый, девятый, восьмой. Быстрее. Ступени — скользкие, покрытые коркой льда от конденсата, который замерзал ночью и подтаивал днём от дыхания и тепла тел. Она держалась за перила и считала шаги.
На шестом этаже — дежурный пост. Фанерная стена поперёк коридора, щель-бойница, за стеной — табуретка, на табуретке — Костя, двадцать шесть лет, бывший айтишник, теперь — часовой с монтировкой.
— Эльза Андреевна. — Он встал. — Вадим Петрович передал — внизу готовятся.
— Знаю. Сиди. Наблюдай. Если услышишь стрельбу — закрой лестницу доской и никого не пускай. Ни вверх, ни вниз.
— А если…
— Никого. Ясно?
— Ясно.
Она прошла мимо. Пятый, четвёртый, третий.
Третий этаж — граница. Ниже — снег. Первый и второй этажи дома были погребены под сугробами, и выход наружу был возможен только через пролом в стене третьего этажа, ведущий на «террасу» утрамбованного снега. Этот пролом — единственная дверь между домом и миром — был заложен досками, листами фанеры и металлическими щитами, снятыми с рекламных конструкций. Баррикада.
Здесь — Вадим Петрович. Пятьдесят четыре года, бывший полицейский, крупный, седой, с лицом, которое выглядело так, будто его вырезали из куска гранита грубым инструментом. Рядом — Фёдор и Денис, оба моложе, оба вооружены: у Фёдора — охотничий карабин с тремя патронами, у Дениса — топор. Не туристический — строительный, тяжёлый, с длинной рукоятью. Денис держал его спокойно, привычно, как вещь, которая давно стала продолжением руки.
— Подходят, — сказал Вадим Петрович, не оборачиваясь. Он смотрел в щель между досками баррикады. — Метров сорок. Идут ровно. Белый флаг держат.
Эльза встала рядом и посмотрела.
Пятеро были уже близко. Она видела их лица — точнее, то, что оставалось видно: глаза, переносицы, полоски кожи между шарфами и шапками. Красные, обветренные, обмороженные. Лица людей, которые провели на морозе слишком долго.
Первый — тот, что с белым флагом — был высокий, худой, но двигался легко, как человек, привыкший к ходьбе. Лет тридцать, может, чуть больше. Глаза — цепкие, внимательные, бегающие: он осматривал дом, оценивал баррикаду, искал камеры, считал людей за досками.
Не рядовой посланник. Разведчик.
Второй — с ружьём — шёл чуть позади. Крепкий, приземистый, с тяжёлым лицом. Ружьё — за спиной, стволами вверх, демонстративно не в руках. «Я вооружён, но не угрожаю.» Старый трюк. Эльза видела его насквозь: снять ружьё с плеча — две секунды, развернуть — ещё одна. Три секунды — вечность и мгновение одновременно, в зависимости от того, на какой стороне ты стоишь.
Трое остальных — массовка. Поддержка. Носильщики, если повезёт. Свидетели, если нет.
Они остановились в десяти метрах от баррикады. Первый поднял руку — жест, который, видимо, означал «мы пришли с миром» на языке нового мира.
— Эй! — крикнул он. Голос — хриплый, сорванный, но громкий. — Мы из шестого дома! Торговцы! Пришли поговорить! Мирно!
Шестой дом. Девятиэтажка с надписью «ЖИВЫЕ ЕСТЬ. ТОРГУЕМ.»
Эльза посмотрела на Вадима Петровича. Тот — на неё. Секунда молчания, в которой прошёл целый разговор без слов.
— Говори, — сказала она тихо.
Вадим Петрович повернулся к щели.
— Стоять на месте! Оружие — на снег! Все — поднять руки!
Пауза. Первый переглянулся со вторым. Короткий спор — без слов, одними глазами. Потом второй медленно снял ружьё и положил на снег. Поднял руки. Остальные — тоже.
— Кто старший? — спросил Вадим Петрович.
— Я, — ответил первый. — Илья. Представитель Семёна Аркадьевича. Мы торговая группа. Пришли обсудить сотрудничество.
Семён Аркадьевич. Имя — конкретное, не кличка. Значит — структура, иерархия, самоназвание. Не банда — организация.
— Сколько вас? — спросил Вадим Петрович.
— Здесь — пятеро. В доме — тридцать семь. — Илья ответил сразу, без паузы, как человек, который знает, что информация — валюта, и платит авансом, чтобы получить доступ.
Тридцать семь. Немного. Но «торговая группа» — это связи, а связи — это больше, чем люди.
Эльза стояла за спиной Вадима Петровича и слушала. Не вмешивалась. Она давно научилась не показываться первой — пусть враг (или гость, или враг-гость, потому что в этом мире разницы почти не было) думает, что главный — мужчина у баррикады. Пусть недооценивает. Пусть смотрит не туда.
— Что предлагаете? — спросил Вадим Петрович.
Илья опустил руки — медленно, демонстративно.
— Семён Аркадьевич предлагает торговый союз. Обмен информацией, ресурсами, услугами. Мы знаем город. Знаем, кто где живёт, у кого что есть, кто опасен. Это — ценная информация. В обмен — мы хотим понять, что можете предложить вы.
— Мы можем предложить вам возможность уйти живыми, — сказал Вадим Петрович ровным голосом.
Илья не обиделся. Даже улыбнулся — одними глазами, потому что рот был закрыт шарфом.
— Справедливо. Но Семён Аркадьевич просил передать: мы — не враги. Мы торгуем со всеми. С панельками на севере, с больницей на западе, с одиночными домами. Мы — нейтральная сторона. Биржа, если хотите. Через нас проходит информация и товар. Вы можете быть частью этой сети. Или — не быть. Но тогда вы будете слепыми и глухими в городе, который становится всё опаснее.
Тишина. Ветер выл в щелях баррикады, нёс снежную пыль, забрасывал её в глаза.
Эльза тронула Вадима Петровича за плечо. Он шагнул в сторону.
Она подошла к щели. Не показала лицо — только голос. Глухой, ровный, без интонации.
— Какой информацией располагаете?
Илья повернул голову на звук. Его глаза сузились — он не ожидал женский голос. Перекалибровка. Секундная пауза, в которой он перестраивал модель: кто здесь главный? Мужчина с командным тоном — или женщина, которая стоит за ним?
— Обширной, — ответил он. — Карта живых домов в радиусе двух километров. Численность, ресурсы, лидеры, уровень угрозы. Информация о промзоне и о том, кто контролирует электричество на юге. Торговые маршруты. Цены. Курсы обмена. — Он помолчал. — И кое-что ещё. О чём лучше говорить не на морозе.
— Говорите на морозе.
— Мясо. — Илья произнёс это слово спокойно, как произносят слово «хлеб» или «вода». Буднично. — На юге — завод. Мясокомбинат. Там — человек, которого называют Кабан. У него — генераторы, дизель, люди. И производство. Он торгует мясом.
Пауза.
— В городе, где не осталось ни одного живого животного.
Эльза молчала. Она уже знала — догадывалась, считала, делала выводы. Но слышать это вслух, произнесённое будничным тоном, как часть торговой сводки, — было другим. Это было подтверждение.
— Кабан — опасен? — спросила она.
— Кабан — самый опасный человек в этом городе. У него — около восьмидесяти человек, из них двадцать пять-тридцать — вооружённые. У него — электричество, тепло, производственные мощности. И у него — рабы.
— Рабы.
— Люди из слабых домов. Пойманные, обменянные, купленные. Работают на заводе. Кто отказывается — идёт в переработку.
Илья сказал это так, как говорят о плохой погоде. Без ужаса, без возмущения, без эмоций. Констатация. Факт. Часть нового мира, к которой он уже привык.
И Эльза — тоже не ужаснулась. Она — зафиксировала. Восемьдесят человек. Двадцать пять-тридцать вооружённых. Генераторы. Дизель. Рабы. Производство. Промзона. Юг.
Данные.
— Что хочет Семён Аркадьевич в обмен на эту информацию? — спросила она.
Илья чуть наклонил голову.
— Для начала — понять, с кем он имеет дело. Ваш дом — единственный в районе, из которого не просили помощи. Единственный, где горит свет на верхних этажах. Единственный, где никто не умер от голода. Это — вызывает вопросы. И интерес.
— Интерес — опасная вещь.
— Не более опасная, чем невежество. Семён Аркадьевич хотел бы встретиться. Лично. На нейтральной территории — или здесь, на ваших условиях. Без оружия. Один на один.
Эльза молчала. Считала. Не секунды — риски. Семён — торговец, а торговцы не нападают — они продают информацию тем, кто нападает. Встреча с ним — это утечка данных в обе стороны. Он узнает что-то о ней, она — что-то о городе. Вопрос — кто узнает больше.
— Передайте Семёну Аркадьевичу: встреча — здесь. Завтра. Полдень. Один, без оружия. Условия — не обсуждаются.
Илья кивнул.
— Передам. — Он помолчал. — Ещё кое-что. Бесплатно, в качестве жеста доброй воли. На севере — три панельки. Объединённые. Ими командует человек по имени Рустам. Бывший военный. У него — сто пятьдесят человек, сорок бойцов, оружие, дисциплина. Он считает, что весь этот квартал — его территория. Включая ваш дом.
— Спасибо за информацию.
— Не благодарите. Просто знайте: Рустам — не торгует. Он — берёт. И он уже знает о вас.
Илья поднял ружьё со снега, закинул за спину. Кивнул своим. Пятеро развернулись и пошли назад по тропе — медленно, тяжело, пять тёмных фигурок на белом поле.
Эльза смотрела им вслед.
Вадим Петрович подошёл.
— Что думаете? — спросил он.
— Думаю, что мы больше не одни, — сказала Эльза. — И это — плохо.
Она отвернулась от баррикады и пошла к лестнице.
— Вадим Петрович. Соберите штаб через час. Марк, Григорий Иванович, Артём, вы. На четырнадцатом. И — закройте баррикаду усиленную. Два человека на посту. Постоянно. С этой минуты.
— Принял.
Она поднималась по лестнице — мимо закрытых дверей, мимо запахов, мимо тихого плача за стеной на девятом этаже, мимо кашля на одиннадцатом, мимо тишины на двенадцатом — и думала.
Город — жив. Раздроблен, жесток, голоден, но жив. И в каждом осколке — свой хищник. Семён — хитрый, Рустам — сильный, Кабан — чудовищный. Три силы. Три вектора. И она — четвёртая. Маленькая. Незаметная. С семьюдесятью двумя людьми в одном доме.
Но у неё было то, чего не было ни у кого.
Она остановилась на четырнадцатом этаже. Открыла стальную дверь бункера. Вошла.
Тепло обняло её мгновенно — плотное, мягкое, живое. Плюс двадцать два градуса. Свет — тёплый, ровный, от светодиодных ламп, запитанных от аккумуляторов. Пол — тёплый, с подогревом от газового котла. Стены — обшитые деревом поверх металла, тёплые на ощупь. На кухне — чайник, из носика — пар. На столе — блокнот, ручка, карта района, нарисованная от руки.
Дом.
Она сняла куртку, балаклаву, перчатки. Повесила сушиться. Прошла в ванную, умылась — горячей водой, настоящей горячей водой, от которой зеркало запотело. Посмотрела на себя.
Двадцать восемь лет. Или — больше. В этой жизни — двадцать восемь. В той, другой — она не дожила до двадцати девяти. Лицо — худое, скуластое, с тёмными кругами под глазами, которые не проходили, сколько ни спи. Глаза — серые, холодные, неподвижные. Глаза человека, который видел собственную смерть — и вернулся.
Она отвернулась от зеркала. Прошла на кухню. Налила чай — настоящий, листовой, из жестяной банки, которую хранила в портале вместе с сотнями других. Добавила сахар — два куска, белого, рафинированного, такого, какого в городе не осталось ни у одного живого человека. Сахар таял в кружке, и чай становился золотистым, густым, ароматным.
Она села за стол. Отпила глоток. Закрыла глаза.
Секунда. Две. Три.
Потом — открыла глаза, придвинула блокнот и начала писать.
«День 60. Первый контакт.
Фракция 1: «Торговцы». Дом 6 (девятиэтажка, юго-восток). Лидер — Семён Аркадьевич. Численность — 37 чел. Представитель — Илья, ~30 лет, разведчик/дипломат. Вооружение — как минимум одна двустволка. Специализация — торговля, посредничество, сбор информации. Уровень угрозы — средний (не военная сила, но информационная). Мотивация — прибыль, контроль через знание. Встреча — завтра, полдень.
Фракция 2: «Панельки». Три дома на севере. Лидер — Рустам, бывший военный. Численность — ~150 чел., ~40 бойцов. Вооружение — неизвестно (предположительно: охотничье, травматическое, холодное, самодельное). Специализация — военный контроль территории. Уровень угрозы — ВЫСОКИЙ. Мотивация — доминирование, экспансия. Считает квартал своей зоной.
Фракция 3: «Завод». Промзона, юг. Лидер — Кабан. Численность — ~80 чел., ~25-30 вооружённых. Ресурсы — дизельные генераторы, электричество, производственные мощности. Специализация — ... »
Она остановилась. Посмотрела на ручку. На бумагу. На слово, которое нужно было написать.
Написала.
«Специализация — каннибализм. Переработка и торговля человеческими телами. Рабский труд. Уровень угрозы — КРИТИЧЕСКИЙ.»
Она поставила точку. Жирную, глубокую, продавившую бумагу.
Потом — перевернула страницу и написала заголовок.
«ЗАДАЧИ. ПРИОРИТЕТ.»
«1. Разведка. Установить точное расположение всех фракций, маршруты, ресурсы. Инструмент — снегоход (ночные вылазки, начать завтра).
2. Ресурсы. Обнаружить и зачистить все доступные склады, магазины, аптеки в радиусе 5 км. Всё — в хранилище. ВСЁ. Пока не забрали другие.
3. Семён. Встреча завтра. Цель — получить максимум информации, отдать минимум. Торговый союз — возможен, но на моих условиях.
4. Рустам. Главная угроза в краткосрочной перспективе. Не допустить конфликта, пока не готовы. Создать буферную зону.
5. Кабан. Главная угроза в среднесрочной перспективе. Слишком опасен, чтобы игнорировать. Слишком силён, чтобы атаковать сейчас. Собирать данные.
6. Больница (запад). Установить контакт. Врачи — ценный ресурс. Возможный союзник.»
Она перечитала список. Шесть пунктов. Шесть направлений. Каждое — с рисками, каждое — с ценой. В прошлой жизни она бы ужаснулась этому списку. В прошлой жизни она бы думала о том, как помочь людям, как спасти мир, как быть хорошей.
В прошлой жизни её за это убили.
Она допила чай. Вымыла кружку. Поставила на место — аккуратно, ручкой вправо, как всегда.
Потом — подошла к стене в спальне, положила ладонь на неприметный участок обшивки — и открыла портал.
Хранилище развернулось перед ней — бесконечное, тихое, неподвижное пространство без стен и потолка, залитое ровным, холодным светом. Стеллажи — ровные, аккуратные ряды — уходили во все стороны, и на них лежало всё, что она успела собрать за те лихорадочные дни перед катастрофой.
Консервы — тысячи банок. Крупы — мешки, десятки мешков. Мука, сахар, соль, масло, макароны, сухое молоко, детское питание, витамины. Медикаменты — антибиотики, обезболивающие, антисептики, бинты, шприцы, хирургические инструменты. Одежда — тёплая, зимняя, десятки комплектов. Инструменты — от отвёрток до сварочного аппарата. Генератор — маленький, бензиновый, запасной. Канистры с бензином — двадцать штук. Оружие — два охотничьих ружья, пистолет, патроны. Аккумуляторы, солнечные панели (бесполезные сейчас, но на будущее), фильтры для воды, газовые баллоны, свечи, спички, зажигалки, верёвки, цепи, замки, камеры наблюдения, рации, бинокли, карты, компасы, спальные мешки, палатки.
И — снегоход. Чёрный, компактный, с полным баком и четырьмя запасными канистрами.
Эльза стояла на пороге хранилища и смотрела на всё это. Здесь — жизнь. Не метафора — буквально. Каждая банка тушёнки — это чей-то лишний день. Каждая упаковка антибиотиков — чья-то спасённая жизнь. Каждый литр бензина — километр пути.
И всё это — её. Только её. Ни одна живая душа не знала об этом пространстве. Для её людей — для Вадима Петровича, для Марка, для Артёма, для всех семидесяти двух человек в доме — запасы Эльзы были загадкой. Откуда еда? Как она хранится? Почему не кончается? Они спрашивали — в начале. Потом перестали. Потому что вопросы — опасны, а ответы — ещё опаснее. И потому что, когда тебе дают еду в мире, где люди едят людей, — ты не спрашиваешь, откуда она. Ты ешь. И молчишь. И подчиняешься.
Эльза закрыла портал. Стена стала стеной.
Она вернулась за стол, открыла блокнот на странице «ГОРОД» и начала рисовать карту. Их дом — в центре. Панельки Рустама — на севере. Девятиэтажка Семёна — на юго-востоке. Завод Кабана — на юге. Больница — на западе. Между ними — десятки безымянных домов, пустых или полуживых, и белое поле, бескрайнее, как океан.
Она рисовала и думала.
В прошлой жизни я протянула руку — и мне её отрубили.
В этой — я не протяну руку никому. Я протяну — сеть.
Рация на столе зашипела.
— Эльза Андреевна. Штаб собран. Ждём.
Она встала. Застегнула куртку. Взяла блокнот, ручку, карту.
И пошла вниз — в холодный, вонючий, тёмный подъезд, где её ждали четверо мужчин, которые думали, что понимают, в каком мире они живут.
Они не понимали. Никто не понимал. Кроме неё.
Потому что она уже умирала в этом мире однажды. И знала его изнутри — не как человек, который выжил, а как человек, который не выжил и вернулся, чтобы взять реванш.
На лестничной площадке двенадцатого этажа она остановилась. Прислушалась. Тишина — но не пустая. За дверью квартиры справа — кто-то дышал. Тяжело, с хрипом, с присвистом. Больной. Или умирающий. Разница — в нескольких днях.
Эльза постояла секунду. Две. Три.
Потом — пошла дальше.
У неё было дело важнее.
У неё всегда было дело важнее.
Глава 2. Торговец
Семён Аркадьевич пришёл ровно в полдень.
Один, как договаривались. Без оружия — по крайней мере, без видимого. Невысокий, плотный, в добротном пуховике — не новом, но качественном, из тех, что покупают в дорогих магазинах и носят годами. На голове — меховая шапка-ушанка, настоящая, норковая, нелепая в своей буржуазности и одновременно идеально практичная. На ногах — валенки. Не модные угги, не туристические ботинки — валенки, серые, подшитые, деревенские. Ноги в них не мёрзнут при минус пятидесяти. Семён Аркадьевич знал, что носить.
Лицо — круглое, мягкое, с щёчками, которые даже два месяца голода не смогли полностью съесть. Глаза — маленькие, карие, утопленные в складках век, но живые, подвижные, цепкие. Глаза человека, который всю жизнь считал деньги — чужие и свои — и никогда не ошибался в подсчётах. Губы — полные, привыкшие улыбаться. Он и сейчас улыбался — не широко, не фальшиво, а так, как улыбаются люди, для которых улыбка — рабочий инструмент, отточенный десятилетиями.
Бывший владелец сети продуктовых магазинов. Три точки в городе, оптовая база, склад. Человек, который всю жизнь торговал едой, — и теперь, когда еда стала дороже золота, оказался в самом центре нового мира. Не потому что готовился — потому что умел.
Вадим Петрович обыскал его на входе. Методично, профессионально — так, как обыскивал задержанных в прошлой жизни. Семён стоял спокойно, расставив руки, слегка приподняв полы пуховика, и улыбался.
— Нож, — сказал Вадим Петрович, доставая из-за голенища валенка складной нож с деревянной рукоятью.
— Привычка, — ответил Семён. — Не для людей. Для колбасы. Хотя колбасы давно нет. — Он хохотнул — коротко, негромко, как будто извинялся за неудачную шутку.
— Пойдёмте.
Встречу Эльза назначила на третьем этаже — в квартире, которая стояла пустой с первой недели. Хозяева — молодая пара без детей — ушли «к родителям» на второй день катастрофы. Пешком, через сугробы, в минус тридцать. Не дошли, скорее всего. Никто не дошёл.
Квартира — стандартная двушка: прихожая, гостиная, спальня, кухня. Мебель — на месте, но часть уже разобрана на дрова: журнальный столик исчез, книжная полка — тоже, от шкафа остался только каркас. На полу — иней. На стенах — изморозь. Температура — минус пятнадцать, может, минус двадцать. Дыхание — облачками пара.
