Buch lesen: "VENEZIA NERA"
Пролог
— Ты снова пытаешься просчитать нас, Несса, — произнес Кристиан.
Он стоял у высокого венецианского окна, за которым ночной шторм швырял черную воду лагуны на мраморный балкон. В его руках был хрустальный бокал с янтарным жидкостью, но смотрел он не на напиток. Его глаза через отражение в стекле впивались в неё.
— В твоей маленькой реставрационной головке всё должно подчиняться формулам, — продолжал он, медленно поворачиваясь. Каждое его движение было выверено с точностью хирурга. — Завязка, кульминация, логичный финал. Но ты забыла главное правило этого палаццо: здесь нет логики. Здесь есть только воля.
Несса сидела в глубоком бархатном кресле в центре огромной, утопающей в полумраке библиотеки. На ней не было маски. На них двоих - тоже. И эта обнаженность лиц пугала её куда сильнее, чем фарфоровые фальшивки, за которыми они скрывались на аукционе.
— Вы не воля, Кристиан, — Несса заставила себя поднять подбородок, хотя сердце в груди колотилось о ребра, как пойманная птица. — Вы просто двое искушенных мужчин, которые возомнили себя богами в этом гниющем городе. Вы думаете, если вы выкупили эти документы, вы выкупили и меня?
— Мы не покупали тебя, птичка, — раздался из тени у книжных стеллажей низкий, хриплый голос Дамиано.
Он вышел на свет медленно, с хищной грацией дикого зверя. Тяжелые шаги по темному паркету.
Расстегнутый ворот черной рубашки, натянутые ткани на широких плечах, взгляд темных глаз - прямой, сжигающий, не оставляющий пространства для маневра.
Дамиано остановился прямо перед её креслом, наклонился, уперевшись ладонями в подлокотники и зажимая Нессу в тиски своего тела. От него пахло дождем и опасностью.
— Если бы мы хотели тебя купить, — прорычал Дамиано, наклоняясь к самому ее уху, так что его горячее дыхание обожгло чувствительную кожу шеи, — ты бы уже сидела в цепях на одном из катеров, идущих на восток. А ты сидишь в нашем кресле. Пьешь наше вино. И пытаешься колоть нас своими детскими огрызаниями.
— Потому что вы удерживаете меня здесь! — Несса попыталась оттолкнуть его в грудь, но его тело ощущалось как гранитная стена. Пальцы лишь бесполезно сжали дорогую ткань его рубашки. — Вы оба! Вы играете в спасителей, а сами...
— А сами что? — мягко перебил ее Кристиан, подступая сзади. Его прохладная ладонь легла ей на затылок, пальцы запутались в ее темных волосах, мягко, но недвусмысленно фиксируя её голову, заставляя смотреть прямо в глаза Дамиано. — Закончи фразу, реставратор. Кто мы? Монстры? Или единственные люди во всей Венеции, которые увидели, что под твоей скромной юбкой и правильными манерами прячется дикое, голодное существо, жаждущее разрушения?
— Я не такая... — выдохнула она, и этот выдох вырвался сбивчивым, предательским шепотом.
— Такая, — тихо отрезал Дамиано. Его большая, шершавая ладонь медленно скользнула по ее колену вверх, чуть выше края шелкового платья, оставляя за собой дорожку из огня и мурашек. — Ты дрожишь не от страха, Несса. Ты дрожишь, потому что тебе безумно нравится, что тебя держат двое. Ты фальшивка. Такая же прекрасная и опасная фальшивка, как те картины, что Кристиан сжигает в камине.
— Замолчи... — Несса зажмурилась, пытаясь сбежать от их присутствия, от этого удушливого, сбивающего с толку сочетания холодной эстетики Кристиана и дикой, животной силы Дамиано.
— Не закрывай глаза, — приказал Дамиано, чуть сжав пальцы на ее затылке. Голос был тихим, но в нем звучала сталь, не терпящая возражений. — Смотри на него. Смотри на меня. Ты хотела разгадать нашу тайну, реставратор? Ты её получила. Теперь плати цену.
— Какую цену? — её голос сорвался.
Дамиано усмехнулся - темно, безрассудно, едва касаясь своими губами её дрожащей нижней губы, но не целуя, выдерживая мучительную, сводящую с ума паузу.
— Нашу цену, Несса. Ты остаешься с нами. Не как пленница. А как наша главная грешница.
Глава 1
Несса Вейн умела оживлять мертвецов.
Разумеется, не тех, что лежат в дубовых гробах под толщей промерзшей земли, а тех, что сотканы из спрессованного льна, тряпичной ветоши, сухих чернил и кожаных переплетов.
Для нее не было разницы: древняя рукопись или истлевший от времени фолиант - у каждого предмета, попадавшего в её мастерскую, был свой пульс, своя история болезней и свои шрамы.
Ей исполнилось двадцать четыре года всего пару месяцев назад. Возраст, в котором большинство ее ровесниц строили карьеру в глянцевых издательствах, выкладывали эстетичные фотографии из сетевых кофейных и искали идеального спутника жизни.
Несса же проводила по четырнадцать часов в сутки в полуподвальном помещении на окраине старого квартала, где ее постоянными спутниками были запах дубильной кислоты, пчелиного воска и въедливый тонкий шум дождя за слепыми окнами.
С внешней стороны Несса казалась хрупкой - почти невесомой. Высокая, тонкокостная, с бледной, почти фарфоровой кожей, на которой остро проступали ключицы. Ее темные, почти черные волосы обычно были небрежно заколоты длинной деревянной спицей для бумаги, из-за чего несколько мягких прядей вечно выпадали, падая на тонкую шею.
В её внешности не было глянцевой лощеной красоты - привлекательность Нессы расцветала в полумраке, когда она переставала сутулиться и сбрасывала привычную настороженность.
Но главным акцентом её лица были глаза. Глубокого, редкого зеленого цвета - словно темный нефрит или заросший озерный омут. Внимательный, невероятно цепкий, «читающий» взгляд.
Она смотрела на мир так, словно пыталась разглядеть на лбу каждого собеседника скрытый текст или древний водяной знак.
— Ты снова сидишь без света, Несса, — раздался от двери скрипучий, привычный голос.
Она даже не подняла головы от рабочего стола.
— Лампа с лупой дает достаточно света, Марко. К тому же, дневной свет губителен для пергамента 17 века. Ты же знаешь.
Старый Марко - хозяин пекарни на этаж выше, единственный человек, который заходил к ней просто так, - вздохнул и поставил на край ее верстака бумажный пакет, от которого исходил божественный аромат свежей корицы и горячей выпечки.
— Ты погубишь свои глаза, девочка. И спину. В твои двадцать четыре года надо гулять по набережной, свидания назначать, а не вытаскивать гниль из старых фолиантов.
— Это не гниль, — тихо, но с удивительной твердостью возразила Несса. Ее тонкие пальцы в нитриловых перчатках привычно замерли над корешком книги. — Это патина. След времени.
— След времени, за который тебе платят копейки, — Марко качнул головой, оглядывая мастерскую.
Помещение действительно напоминало обитель алхимика. Вдоль стен высились дубовые стеллажи, заставленные банками с разведенным пшеничным крахмалом, костяным клеем, растворами спирта, настойками дубильных орешков и коробочками с сусальным золотом.
На специальном сушильном прессе покоились очищенные страницы псалтыря, а на стенах висели старинные гравюры с анатомическими срезами книжных переплетов.
Здесь был ее дом. И ее убежище.
После смерти родителей, разбившихся на обледенелой трассе, когда Нессе едва исполнилось двадцать, она осталась абсолютно одна. Без связей, без покровителей, с огромным долгом за семейную квартиру.
Ей пришлось продать все, бросить престижный факультет истории искусств и уйти в низины ремесла - туда, где требовалась не светская болтовня, а адское, кропотливое терпение.
Она научилась быть незаметной. Натянула на себя строгие, закрытые свитера, перестала пользоваться косметикой и спрятала свою чувствительность глубоко под слой сдержанности и безупречных манер. Внешне она казалась скромной, тихой реставраторкой, идеальной «серой мышкой».
Но внутри Нессы жил совсем другой человек.
Под этой сдержанностью горел опасный, почти безумный азарт. Несса была жадной. Не до денег - деньги интересовали ее лишь как средство оплаты аренды этой мастерской.
Она была жадной до тайн, до редких текстов, до историй, которые никто не должен был прочесть. В ней жила подавленная, глубокая чувственность, которой она сама боялась.
Ей нравилось ощущение контроля над старыми рукописями, нравился риск, когда один неверный нажим скальпеля мог уничтожить уникальный документ стоимостью в десятки тысяч долларов.
— Спасибо за булочку, Марко, — произнесла она, чуть смягчившись, и впервые за день улыбнулась.
Улыбка мгновенно изменила ее лицо, а в зеленых глазах вспыхнул теплый, живой огонек.
— Я поем. Честно. Как только закончу с этим фальцем.
Старик покачал головой, но спорить не стал. Похлопал ее по плечу и вышел, тихо прихлопнув за собой тяжелую дубовую дверь.
Снова наступила тишина.
Несса сделала медленный вдох, наслаждаясь привычной симфонией запахов: сухая бумага, пчелиный воск, спирт и сладкая корица. Она взяла костяной гладильник и вернулась к работе.
В её жизни не было места неожиданностям. Каждое утро начиналось с чашки черного кофе без сахара, каждый вечер заканчивался прогулкой до почтового ящика.
В этой рутине была ее безопасность. Никто не мог сделать ей больно, никто не мог предать её или заставить чувствовать себя беспомощной, пока она находилась в окружении своих молчаливых, преданных книг.
Она не подозревала, что ее безопасный мир рухнет ровно через двадцать минут.
Около шести вечера, когда за окном окончательно стемнело и дождь превратился в монотонную ледяную морось, в дверь стукнули.
Звук был странным. Не мягкий стук Марко и не торопливый треск курьера. Это был одиночный, тяжелый, металлический удар, от которого зазвенели стеклянные баночки на верхней полке.
Несса вздрогнула. Скальпель в ее руке замер над страницей. Зеленые глаза сузились.
— Заперто! — громко крикнула она, поднимаясь с высокого стула. — Мастерская закрыта для посетителей!
Ответа не последовало. За дверью не было слышно ни шагов, ни дыхания. Только монотонный шум воды, стекающей по водостоку.
Несса подождала минуту. Сердце почему-то сделало тяжелый, тревожный толчок. Она подошла к двери, щелкнула задвижкой и осторожно потянула ручку на себя.
На пороге никого не было. Улица была пуста, затоплена серыми лужами, в которых отражались редкие тусклые фонари.
Но прямо на ледяном каменном пороге лежал предмет.
Несса нахмурилась и нагнулась. Это был конверт.
Но не из обычного почтового крафта. Он был вырезан из плотного, невероятно дорогого картона угольно-черного цвета с шероховатой текстурой, напоминающей дорогой шелк. Ни марки, ни индекса.
В центре прямоугольника высилась массивная печать из сургуча - глубокого, ночного цвета с золотой слюдяной крошкой.
На оттиске воска четко просматривался герб: змея, свернутая в идеальную восьмерку, заглатывала собственный хвост, а внутри колец скрещивались два резных гондольных весла.
На лицевой стороне конверта бронзовой тушью - безупречным, каллиграфическим почерком - было выведено:
«Нессе Вейн. Лично в руки».
Несса подняла конверт. Он был холодным и тяжело осел в ее ладони. В сургуче сохранился чужеродный для ее мастерской аромат: горький миндаль и пряный, душный ладан.
Она вернулась за рабочий стол, закрыла дверь на засов и взяла костяной нож. Пальцы слегка дрожали - не от страха, а от проклятого, вспыхнувшего внутри азарта.
Она подрезала край конверта.
Внутри лежали два предмета.
Первый - карточка из черной бумаги с золотым обрезом:
«Ночь Седьмая. Палаццо Морозини-Джибралтар, Венеция. Прибытие строго до 23:00 по морскому времени. Маска обязательна. Наличие данного приглашения подтверждает ваш статус и право на безусловную ставку».
Но вторым предметом был вкладыш.
Несса вытащила его, и у нее подкосились колени. Она тяжело опустилась на стул, распахнув зеленые глаза от изумления и забыв про Марко с его булочками, и про весь остальной мир.
Это был фрагмент сложенного пергамента 17 века - тончайшая, молочно-белая велень, изготовленная из кожи. Выделка мастеров легендарной венецианской типографии. На пергаменте убористым латинским шрифтом был нанесен текст, пересыпанный математическими формулами.
Перед ней лежала оригинальная страница из «Шифра Мануция» - считавшегося сгоревшим каталога закрытого архива Венецианской Республики. Мечта любого архивариуса планеты.
На полях пергамента той же бронзовой тушью была сделана свежая приписка:
«Полный фолиант будет выставлен на аукцион в первую полночь. Если вы хотите, чтобы история сохранилась, Вейн, придите и заберите ее. Или смотрите, как ее купят те, кто закроет ее в сейфе навсегда».
Несса сидела в полной тишине, глядя на черный сургуч.
Ее разум кричал: «Это ловушка! Откуда у них твое имя? Откуда они знают про Шифр?»
Но ее сердце, её скрытая, голодная натура уже приняла решение. Зеленые глаза потемнели, став похожими на грозовую воду.
Она посмотрит в глаза этому дьяволу. Она поедет в Венецию.
