Buch lesen: "Точка контакта"
Глава первая. Обещание под Новый год
Если бы Рому Фёдорова спросили, чего он хочет на Новый год больше всего на свете, он бы не задумался ни на секунду. Не нового нейробраслета, хотя старый давно тормозил и показывал прошлогодние карты звёздного неба. Не поездку на лунный курорт, куда собирался улететь на новогодние каникулы весь его класс. И уж точно не хорошие оценки по биоинженерии, которые упорно требовала от него классная руководительница.
Рома хотел увидеть отца.
Это, если разобраться, было желание не из простых. Потому что отец Ромы, Артём Михайлович Фёдоров, находился в этот момент примерно в шестистах миллионах километров от московской кухни, где его сын сидел и грыз карандаш над домашним заданием. Шестьсот миллионов километров - это, на минуточку, расстояние от Земли до Юпитера, и преодолеть его не помогал ни один, даже самый дорогой, новогодний подарок.
Карандаш, кстати, был самый настоящий, деревянный - Рома любил старые вещи. Весь класс давно писал прямо в воздухе, водя пальцем по светящимся строчкам, а Рома таскал в рюкзаке бумажную тетрадь и грифельный карандаш и терпел насмешки. «Фёдоров, ты из какого века выпал?» - хохотал Дима Кравцов, первый задира и первый бездельник. Рома не обижался. Ему нравилось, что карандаш не нужно заряжать, что он пахнет деревом и что им можно чертить схемы прямо на полях - кривые орбиты, разрезы ледяной коры, стрелочки течений. Учителя ворчали, но терпели: по астрономии и биологии у Ромы всё равно не было равных во всей школе, а по всей Москве он входил в десятку лучших.
Просто он знал то, чего не знали и не хотели знать другие. Он знал, как выглядит край Солнечной системы. Ему рассказывал отец.
Отец был биологом. Не из тех, что разводят в пробирках светящиеся помидоры или выводят котов без аллергенов, - таких в две тысячи девяносто девятом году было пруд пруди. Артём Фёдоров занимался работой куда более странной и, как считал Рома, в тысячу раз более интересной: он изучал жизнь, которая зародилась не на Земле. Чужую жизнь. Подо льдом.
У Юпитера есть спутник по имени Европа. С виду - гладкий ледяной шар, исчерченный рыжими трещинами, холодный, как сердце двоечника перед контрольной: минус сто шестьдесят градусов на поверхности. Но подо льдом, на глубине в десятки километров, плещется океан. Настоящий, жидкий, солёный океан - воды в нём вдвое больше, чем во всех морях Земли, вместе взятых. Лёд не даёт ему замёрзнуть, а тепло идёт изнутри: огромный Юпитер своей чудовищной тяжестью мнёт и тискает маленькую Европу, и от этого вечного сжатия её недра греются, как греются ладони, если их быстро-быстро потереть.
А где есть вода и тепло, там есть и жизнь - это давно доказали. Вопрос был в другом: насколько та жизнь сложна.
Большинство учёных считали, что не очень. Ну, микробы. Ну, рачки да черви у донных источников - всё, на что способна тёмная вода. Стоило ли ради придонной мелочи мечтать о большем и год за годом мотаться через половину Солнечной системы? Артём Фёдоров считал, что стоило: он один из немногих верил, что в таком огромном и древнем океане может скрываться кое-что посерьёзнее червей. Над ним посмеивались. Отец только улыбался в ответ и улетал снова. Вахта за вахтой, год за годом. Полгода на Европе, потом домой, отъесться и отоспаться, - и опять туда, на станцию «Гляциос», к своим трещинам и батискафам.
Рома знал про Европу всё. Он мог с закрытыми глазами начертить карту её трещин, перечислить состав льда и объяснить, чем приливный разогрев отличается от радиоактивного. Он знал про отцовскую работу больше, чем про самого отца. Потому что отца он видел всего лишь по шесть месяцев в год, между двумя вахтами. И каждый раз, когда Артём Михайлович снова собирал свой потёртый кофр и уезжал в космопорт, внутри у Ромы что-то сжималось и долго не отпускало.
- Опять считаешь дни? - спросила бабушка, заглянув на кухню.
- Считаю, - честно сказал Рома. - Папа прилетает двадцать девятого. Осталось восемь дней.
- Если ничего не сорвётся, - проворчала бабушка, но тут же осеклась, заметив, как вытянулось лицо внука. - Прилетит, прилетит. Куда он денется. Делай уроки.
Уроки в этот вечер не делались совершенно. Рома сидел, подперев щёку кулаком, и вспоминал, как сегодня в школе всё опять началось.
- А мой отец, между прочим, на Луне отель строит, - хвастался Дима Кравцов на перемене. - Настоящий, на сто этажей, с видом на Землю. На каникулы полетим - закачаешься. А твой - всё со своими микробами возится? За тыщу миллиардов километров - и ради козявок?
Класс посмеивался. Рома мог бы сказать многое. Что до Юпитера не тыща миллиардов, а всего шестьсот миллионов, и неплохо бы Кравцову подтянуть астрономию и математику. Что эти «козявки» живут в океане, который вдвое больше всех земных морей, в немыслимой древней тьме, - и что один такой океан интереснее тысячи лунных отелей, потому что отель может построить кто угодно, а целый живой мир под чужим льдом не построишь, его можно только найти. Что его отец не просто «считает червяков», как смеются за глаза, - он ищет в той бездне что-то посложнее. И верит, что найдёт.
Но Рома ничего не сказал. Он давно понял: объяснять бесполезно. Кто чувствует - тот и так поймёт, а кто не чувствует - тому хоть весь океан Европы вычерпай, он увидит только воду. Поэтому Рома просто пожал плечами и отвернулся к окну, где над школьным двором кружили снежинки, медленные и крупные, совсем как органический «снег», что вечно падает в глубинах Европы - мёртвые крошки жизни, опускающиеся из верхних слоёв океана на тёплое дно. Об этом «снеге» ему тоже рассказывал отец.
Мама Ромы, Екатерина Александровна, работала врачом в городской клинике - лечила людей и вечно опаздывала с дежурств, зато умела одним словом успокоить и разогнать любую беду. А бабушка, Татьяна Аркадьевна, мамина мама, давным-давно перебралась к ним помогать с хозяйством, да так и осталась: ворчала, пекла настоящие, не синтезированные пироги и страшно не любила космос. Космос, по её твёрдому убеждению, был выдуман нарочно, чтобы отнимать у матерей и бабушек их мальчиков - сначала забирал зятя на полгода, а теперь, чего доброго, нацелился и на внука.
- Свернёшь ты себе шею со своими звёздами, - вздыхала она, поглядывая на отца, но за этим ворчанием пряталась такая любовь, что на бабушку никто никогда всерьёз не сердился.
Рома отодвинул тетрадь и наконец посмотрел в окно. За окном лежала зимняя Москва две тысячи девяносто девятого года - над крышами бесшумно скользили беспилотные аэрокары, расцвечивая снег цепочками огоньков, да висели в воздухе мягко светящиеся объёмные витрины. «С наступающим две тысячи сотым!» - переливалось над площадью. Круглая дата, стык веков. Весь город готовился к большому празднику.
А Рома готовился к двадцать девятому декабря.
Отец прилетел двадцать девятого.
Он ввалился в квартиру под вечер - огромный, обветренный, пропахший тем особым, ни на что не похожим запахом, который Рома про себя называл «запахом космоса»: смесью металла, озона и регенерированного воздуха. Кофр он бросил прямо в прихожей, и Рома врезался в отца с разбегу, как маленький, хотя ему уже стукнуло тринадцать и он считал себя совершенно взрослым.
- Ого, - крякнул отец, поднимая его на секунду в воздух - в земной тяжести это далось ему с трудом, мышцы за полгода отвыкли. - Да ты вырос на голову! Скоро меня перерастёшь.
- Не скоро, - счастливо пробубнил Рома ему в плечо. - Ты вон какой.
Следом отца обняла мама - крепко, молча, прижавшись щекой к его плечу, как прижимаются, когда полгода ждали и боялись поверить, что дождутся. Екатерина Александровна успела примчаться с дежурства, ещё пахнущая больничным антисептиком, и теперь стояла, не отпуская мужа, и смотрела на него так, будто проверяла, весь ли он тут, целиком, ничего не растерял по дороге через половину солнечной системы.
- Живой, - сказала она тихо. - Загорел даже. Это где же ты на Юпитере загорел?
- Кварцевые лампы, Катюш, - рассмеялся отец. - Чтоб совсем не одичать в темноте.
Вечер был лучшим за полгода. Бабушка наготовила столько, что стол трещал. Отец рассказывал - про то, как корабль идёт всю дорогу с постоянным ускорением, разгоняясь до середины пути и тормозя вторую половину, так что под ногами всю неделю держится вес, почти как дома, а в час разворота наступает короткая невесомость и можно, хохоча, ловить в воздухе оторвавшиеся от стола крошки; про то, как Юпитер из дрожащей жёлтой звёздочки к концу пути распухает в гигантский полосатый шар на полнеба, а Солнце за кормой, наоборот, съёживается до яркой точки; про то, как в одном из юпитерианских вихрей - Большом Красном Пятне - целиком утонула бы вся Земля; про то, как на Европе ходишь, будто во сне, потому что тяжесть там в семь раз меньше земной, и неосторожно подпрыгнув, можно улететь под потолок.
Рома слушал, боясь моргнуть. Мама слушала, подперев подбородок ладонью, и улыбалась - больше мужу, чем его рассказам. Бабушка слушала, поджав губы, и подкладывала зятю добавки, словно хотела за один вечер откормить его на все полгода вперёд.
- А жизнь? - не выдержал наконец Рома. - Пап, ну что жизнь? Нашли что-нибудь новое?
Отец помолчал, гоняя вилкой по тарелке кусок бабушкиного пирога.
- И да, и нет, - сказал он наконец. - Жизнь там есть, это давно не новость. У донных источников, где тепло, целые оазисы: всякая мелочь - крохотные членистоногие вроде наших рачков, примитивные черви, ползучая придонная живность. Их открыли ещё мои предшественники, я лишь описываю новые виды да слежу, как они живут. - Он усмехнулся. - Знаешь, как теперь говорят? «Фёдоров считает европейских червяков». Обидно даже.
- Но это же здорово! - возмутился за отца Рома. - Целый живой океан на другой планете!
- Здорово, - согласился отец. - Только, во-первых, Европа не планета, а спутник, не путай. А во-вторых… видишь ли, сынок, мы уже не первый год знаем, что мы во Вселенной не одни. Ещё до Европы простейшие микроорганизмы нашли на Венере - в облаках над полярными областями, единственное место, где у этого пекла терпимая температура. Микробы в венерианских тучах, рачки в европейском океане - жизнь, оказывается, цепляется за любую щель, где есть тепло и вода. Это уже доказано, к этому привыкли. - Он подался вперёд, и глаза у него загорелись. - А мне мало.
- Мало? - удивилась бабушка. - Тебе мало, что ты бога за бороду поймал?
- Мне кажется, там есть кто-то сложнее, - тихо сказал отец, и глаза у него стали такие, каких Рома почти не помнил, - горящие, молодые. - Понимаешь, мать, океан огромный. Глубже земного. Тёмный, тёплый, древний - он там плещется миллиарды лет, в полном мраке, под ледяной крышей. У жизни было сколько угодно времени. Я нутром чую: там, в глубине, есть что-то ещё. Что-то, что мы пока не разглядели, потому что смотрим не туда и не так. Но я разгляжу. Дайте срок.
- А как же они там живут, без солнца-то? - спросил Рома, хотя прекрасно знал ответ. Ему просто хотелось, чтобы отец рассказывал ещё и ещё.
- А им солнце и не нужно, - оживился отец, и было видно, как он соскучился по тому, чтобы говорить о своём деле с тем, кому это и вправду интересно. - Вот в чём чудо, сынок. У нас на Земле почти всё живое держится на свете: трава ловит солнце, травой кормится зверь, зверем - другой зверь. Убери солнце - и всё погаснет. А там, на дне Европы, солнца никогда не было и не будет. Зато есть горячие источники - трещины в каменном дне, откуда бьёт прогретая, насыщенная минералами вода. Целые подводные печи. И вокруг них кишит жизнь, которая ест не свет, а тепло и химию недр. Оазисы во тьме. У нас на Земле такие тоже есть, на дне океанов, - «чёрные курильщики», слыхал? Так вот, вся Европа - это, может быть, один сплошной чёрный курильщик размером с целый мир.
- И там темно? Совсем-совсем? - Рома знал, что темно. Но ему нравилось представлять.
- Чернее не бывает, - кивнул отец. - Ни лучика. Хотя не то чтобы там совсем без огней: мы уже не первый год ловим там сотни видов светящейся мелочи - рачки, черви, всякая мелкота, у которой в темноте свой собственный маленький фонарик вместо солнца. Дело обычное, у нас на Земле, на такой же глубине, то же самое. Но знаешь, что я думаю? - Он понизил голос, будто делился великой тайной. - Если там, в этой тьме, кто-то всё-таки доплыл умом до того, чтобы замечать друг друга, договариваться, - тот свет, которым остальные просто светятся не думая, он возьмёт и превратит в слова. Вот бы и там так. Вот бы спуститься - а навстречу из мрака выплывает не просто огонёк, какой я хоть сейчас тебе на видео покажу, а самое настоящее слово.
Бабушка фыркнула:
- Начитался ты, Артёмка, сказок в детстве. Тебе бы не в учёные, а в сочинители.
- Одно другому не мешает, мать, - рассмеялся отец. - Хороший учёный наполовину сочинитель. Сначала вообрази невозможное, потом иди и проверь. Так все великие открытия и делались.
Рома слушал, боясь моргнуть, и где-то глубоко внутри у него уже зрело, разгоралось то, чего он сам ещё не сознавал, - будущее всей его жизни. Огонёк во тьме. Слово, выплывающее навстречу.
- Свернёшь ты себе шею со своими глубинами, - буркнула бабушка и пошла за чаем.
А Рома смотрел на отца и думал, что вот за это, наверное, его и любит больше всего: за то, что отец, взрослый, серьёзный человек, до сих пор верит в невозможное - и не стесняется этого.
Гром грянул на самый Новый год.
Они сидели вчетвером перед большим экраном, наклеенным на стену, по которому шла традиционная новогодняя трансляция - с курантами, с видами праздничных городов Земли, Луны и марсианских куполов. До полуночи оставалось меньше часа. Бабушка дремала в кресле. Отец возился со своим рабочим планшетом - даже в праздник он то и дело проверял сводки со станции, ничего не мог с собой поделать.
И вдруг он замер. Нахмурился. Перечитал что-то на экране. Потом тихо, очень странным голосом, позвал:
- Рома. Иди-ка сюда.
Рома подошёл. Отец смотрел на него снизу вверх, и на лице у него было написано такое, что у мальчика ёкнуло сердце: смесь растерянности, вины и чего-то ещё, чему Рома пока не знал названия.
- Тут вот какая штука, - медленно сказал отец. - Пришёл график на следующий год. И вахта на этот раз особенная - короткая. Всего три месяца, с первого июня по конец августа.
- Короткая? Почему? - не понял Рома.
- Точно не знаю, но скорее всего, потому что планеты удачно встают, - отец оживился, как всегда, когда речь заходила о небесной механике. - Летом Земля и Юпитер окажутся по одну сторону от Солнца, почти в одну линию, - это называется противостояние. Дорога между ними укорачивается чуть не вдвое. В такие окна иногда гоняют короткие смены: туда-сюда успеваешь, пока окно открыто. Осенью планеты разойдутся, путь растянется - и следующая вахта будет уже длинная, как обычно. А эта - летняя, быстрая.
- Лето, - повторил Рома. И тут же похолодел, поняв. - Это же… это мои каникулы. Все. С первого июня по тридцать первое августа.
- Это твои каникулы, - кивнул отец. - Все три месяца, день в день. И первого сентября ты - за парту, как штык. Ничего не пропустишь.
Вот оно. Опять. Рома уже знал этот разговор наизусть, они проходили его каждый год, только с разными временами года. «Прости, сынок, работа. Прости, сынок, далеко. Прости, сынок, в следующий раз». Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы сказать, как всегда, бодрое и взрослое «да я понимаю, пап, всё нормально», за которым прятал каждый раз одно и то же тоскливое детское «не уезжай».
Но отец вдруг сделал то, чего не делал никогда. Он взял Рому за плечи, развернул к себе и посмотрел прямо в глаза - серьёзно, без всякой взрослой снисходительности, как смотрят на равного.
- Я подумал, - сказал Артём Михайлович, - что, может, хватит уже мне летать одному. Раз вахта выпала на твои каникулы… - Он перевёл дыхание, словно сам не верил тому, что собирался сказать. - Полетели со мной, Ром. На Европу.
В комнате стало очень тихо. Только куранты на экране отсчитывали последние минуты старого века.
Рома стоял и молчал. Внутри у него всё обрушилось и тут же взлетело - так бывает, когда лифт слишком резко трогается вниз, а потом вверх. Ему показалось, что он ослышался. Что это новогодняя шутка, и сейчас отец рассмеётся и скажет «да куда тебе, мал ещё».
- На… Европу? - выдавил он наконец шёпотом. - По-настоящему? Туда?
- По-настоящему. Туда. - Отец улыбался, но в глазах у него была тревога - он явно ждал, что сейчас вмешаются мама и бабушка, и вмешаются громко. - Понимаешь, я ведь сколько лет об этом думал - и всё не решался: вахты длинные, по полгода, по школе ты бы целый класс пропустил, какая уж тут поездка. А тут - короткая, летняя, аккурат в твои каникулы. Будто специально для нас с тобой окно открыли. Грех не воспользоваться. Тебе будет тринадцать с половиной, медкомиссию пройдёшь, подготовку - тоже, времени навалом. Детей на станцию пускают, если с родителем и если здоров - там, на «Гляциосе», народ со всего света, и семьи бывают, не первый случай.
- Что?! - Бабушка, дремавшая в кресле, проснулась мгновенно, будто и не спала. - Куда пустят? Кого пустят? Артём, ты в своём уме? Ребёнка - к чёрту на рога, за шестьсот миллионов вёрст?!
- Мама, погоди, - Екатерина Александровна подняла руку, и голос её был тих, но в нём звякнул металл, какой бывает у врачей и у матерей. - Артём. Ты понимаешь, о чём говоришь? Это не на дачу свозить. Это три месяца. Радиация, давление, твои батискафы, до ближайшей больницы - недели лёту. Я врач, я знаю, чем это пахнет.
- Знаю, Катя, - отец не отвёл взгляда. - Поэтому и не решался все эти годы. Но станция надёжнее любого города на Земле - там по-другому нельзя, там за каждую жизнь держатся обеими руками. Со всего мира лучшие люди, лучшая медицина. А риск… риск есть и здесь, когда он через дорогу в школу идёт.
- И слышать не желаю! - снова вступила бабушка. - Там холод, там твои железные гробы, в которых вы тонете! Я тебя одного-то каждый раз как на войну провожаю, а тут - дитя!
- Бабушка! Мама! - Рома наконец обрёл голос, и голос этот зазвенел так, что обе разом осеклись. - Миленькие, пожалуйста!
Он сам не заметил, как оказался посреди комнаты - между отцом в кресле, привставшей бабушкой и мамой, застывшей с прижатой к груди рукой. И столько всего сразу было в его лице - мольбы, восторга, ужаса, что вот сейчас, сию секунду, мечта всей его жизни может сбыться или лопнуть, - что обе женщины запнулись.
За окном с тихим шипением взлетела первая новогодняя ракета. Потом вторая. Небо над Москвой начало расцветать огнями.
- Катя. Татьяна Аркадьевна, - сказал отец тихо, и в голосе его не было больше ни вины, ни сомнения - одна спокойная твёрдость. - Я понимаю ваш страх. Я сам боюсь, поверьте. Но я там не первый год. Я знаю эту станцию как свои пять пальцев. И я не прощу себе, если так и буду всю жизнь улетать от сына, вместо того чтобы хоть раз взять его с собой и показать… показать ему то, ради чего живу. Он же наш. Он всё это понимает лучше иных взрослых. Пусть увидит своими глазами.
Мама долго молчала. Потом подошла к Роме, взяла его лицо в ладони, заглянула в глаза - своим особым, врачебным и материнским разом взглядом, от которого ничего не утаишь.
- Ты ведь без этого теперь не сможешь, да? - сказала она тихо. - Я же вижу. Ты уже там, весь, до последней косточки.
Рома только кивнул, боясь спугнуть.
Екатерина Александровна вздохнула - глубоко, как перед прыжком в холодную воду, - и повернулась к мужу.
- Если хоть один волос с его головы, Артём … - начала она, и не договорила, и это было страшнее любой угрозы. А потом вдруг разом обмякла, обняла сына и прошептала ему в макушку: - Лети. Только возвращайся. Оба возвращайтесь.
Бабушка посмотрела на дочь, на зятя, на внука с его горящими, упрямыми глазами - и поняла, должно быть, что осталась в меньшинстве, а спорить со всей семьёй разом бесполезно, как бесполезно спорить с ветром.
- Шею себе свернёте, - сказала она наконец слабым голосом и махнула рукой. - Все вы. Только чай горячий сначала допейте, путешественники.
И тут грянули куранты.
Двенадцать ударов, гулких и торжественных, поплыли над притихшей комнатой, над ворчащей бабушкой, над мамой, что украдкой смахнула слезу, над отцом и сыном, которые стояли, обнявшись, и смотрели в окно, где над Москвой, над Землёй, над стыком двух веков распускались, как огромные светящиеся цветы, новогодние огни.
Начинался две тысячи сотый год.
И где-то невообразимо далеко, за шестьюстами миллионами километров чёрной пустоты, в вечной тьме под многокилометровым льдом, в тёплом солёном океане спутника по имени Европа, что-то медленно поднималось из глубины к свету. Что-то, чего ещё не видел ни один человек.
Но Рома пока об этом не знал. Рома просто стоял, прижавшись к отцу, и впервые в жизни не считал дни до его отъезда.
Потому что на этот раз - он улетал вместе с ним.
