Buch lesen: "Тень, которой я дышу"

Глава 1

Глава 1. Девушка с закрытыми глазами

Лондон, апрель 1925 года

Мир не закончился, когда погас свет. Ирис Форест поняла это на третий день после того, как очнулась в госпитале Святого Томаса. Тогда она ещё не знала, что зрение потеряно навсегда, — врачи говорили об опухоли, о давлении на зрительный нерв, о сложной операции, которая могла бы всё изменить. Они говорили тихо, шёпотом, словно боялись, что даже звук их голосов может сломать что-то в ней окончательно. Но Ирис слышала всё. Она всегда слышала больше, чем другие. И теперь, когда мир стал чёрным, это умение оказалось единственным, что у неё осталось.

Прошло три года. Три года, сотканных из звуков, запахов, прикосновений и той особенной, почти осязаемой тишины, которая наступает между словами. Ирис научилась жить заново. Не так, как живут зрячие, — она жила глубже, острее, словно каждая секунда теперь была на вес золота. Она знала, сколько шагов от двери её мансарды до кровати (восемь), знала, что половица у окна скрипит на третьем шагу, а вода в кране течёт с разной высотой звука в зависимости от времени дня. Она знала, как пахнет дождь, когда он только собирается над Лондоном, — влажной шерстью и углём, — и могла определить, сколько человек стоит на лестнице, просто по тому, как скрипят ступени под разным весом.

Этот мир был её. И она не собиралась его отпускать.

В то утро, когда всё началось, Ирис проснулась от того, что кто-то стоял у её постели и дышал. Дыхание было тяжёлым, с хрипотцой, — не её. Она не испугалась, просто прислушалась. Звук шёл справа, чуть выше уровня кровати. Значит, человек высокий. Вдох длинный, выдох короткий, с лёгким присвистом, — мужчина, пожилой, возможно, с больными лёгкими или просто уставший. Она не открывала глаз — в этом больше не было нужды, — просто повернула голову в сторону звука.

— Вы пришли слишком рано, — сказала она ровно. — Я просыпаюсь в семь.

Голос, раздавшийся в ответ, был сухим, официальным, с лёгким шотландским акцентом:

— Прошу прощения, мисс Форест. Я не хотел вас тревожить. Меня зовут Арчибальд Смит, я поверенный лорда Вудвилла. У меня к вам дело.

Ирис села в постели, поправляя сбившуюся ночную рубашку. Она не смущалась своей наготы перед незнакомцем — годы слепоты отучили её стесняться тела. Она знала, что её волосы спутаны, лицо сонное, а голос хриплый по утрам. Но это было неважно. Важны были звуки. Голос поверенного — официальный, но не враждебный. Шорох его пальто — дорогое сукно, явно не из дешёвой лавки. Запах одеколона — лаванда и бергамот, старомодный, но аккуратный. Всё это складывалось в картину: человек состоятельный, привыкший к порядку, но явно не привыкший разговаривать со слепыми девушками по утрам.

— Чаю хотите? — спросила Ирис, откидывая одеяло и вставая. Босые ноги нашли тёплый половик, и она сделала три шага к умывальнику. — У меня есть печенье. Правда, оно сухое, но сойдёт.

— Благодарю вас, мисс Форест, я не голоден. — В голосе поверенного послышалось лёгкое замешательство. — Я пришёл по поручению его светлости. Лорд Вудвилл желает заказать у вас портрет.

Ирис замерла на полпути к умывальнику. Вода в кувшине тихонько плеснула, когда её пальцы коснулись холодного фаянса. Портрет. Она писала портреты уже почти два года. После того как благотворительный фонд для солдат-инвалидов помог ей устроить небольшую мастерскую в этой мансарде на Челси, она обнаружила, что может рисовать людей по памяти — не зрительной, а звуковой. Она просила клиентов говорить, смеяться, плакать, читать стихи, а потом брала уголь и воссоздавала их лица. Говорят, портреты были пугающе точны. «Вы видите нас лучше, чем мы сами себя видим», — сказала ей однажды графиня, заказывавшая портрет покойного мужа. Ирис тогда не ответила. Она просто улыбнулась.

Но заказ от лорда Вудвилла — это было нечто иное.

— Вы уверены, что он хочет именно меня? — спросила она, поворачиваясь к голосу поверенного. — Я слышала, его светлость не жалует художников. И вообще людей.

Смит кашлянул.

— Ваша репутация, мисс Форест, известна в определённых кругах. Лорд Вудвилл не желает, чтобы кто-то видел его лицо. Он слышал, что вы работаете вслепую. Буквально. — В голосе поверенного мелькнула странная, почти саркастическая нотка. — Он считает, что вы идеально подходите.

Ирис налила воду в таз и начала умываться, ощущая, как холодные капли стекают по шее. Она обдумывала сказанное. Лорд Вудвилл. Она слышала о нём, конечно. В Лондоне после войны было много слухов: наследник древнего рода, вернувшийся с фронта с изуродованным лицом и хромотой, человек, который редко покидает своё поместье Рэйвенскрофт на побережье Корнуолла, держит всех на расстоянии и, говорят, жесток с прислугой. Газеты писали о нём как о «призраке старой Англии», а светские львицы шёпотом передавали истории о том, что в его поместье пропадали люди. Но Ирис не верила слухам. Она знала, что любая травма, любое увечье превращает человека в мишень для чужих фантазий.

— Вы хотите сказать, что я должна приехать к нему, чтобы написать портрет? — спросила она, вытирая лицо жёстким полотенцем. — В его поместье?

— Именно так, мисс Форест. Его светлость не покидает Рэйвенскрофт. Он предложил вам полное содержание, отдельную комнату, мастерскую, все необходимые материалы и гонорар, который, я полагаю, вас устроит. — Смит помедлил, и Ирис услышала, как он достаёт из портфеля бумагу. — Вот счёт. Сумма впечатляющая.

Она протянула руку, и он вложил ей в ладонь лист плотной бумаги. Провела пальцами по грифу — рельефные буквы, напечатано на машинке, сумма выбита отдельно, чтобы слепые могли прочитать. Десять тысяч фунтов. Ирис невольно присвистнула.

— Он сошёл с ума, — сказала она. — За эти деньги я могу написать портрет всей королевской семьи.

— Его светлость платит за анонимность и за вашу… особенность. — Смит настаивал. — Вы не увидите его лица. Вы будете его чувствовать. И это именно то, что ему нужно.

Ирис отложила бумагу на столик у кровати и задумалась. Десять тысяч фунтов. Этого хватит, чтобы оплатить лечение Эмили, её младшей сестры, которая всё ещё страдала от последствий той же бомбёжки, что отняла у Ирис зрение. Этого хватит, чтобы купить дом для матери, которая жила в крошечной квартирке в Уайтчепеле и сдавала бельё богачам. Этого хватит, чтобы нанять настоящего врача, а не тех дешёвых шарлатанов, к которым они ходили все эти годы. И всё же что-то в этом предложении настораживало. Зачем лорду Вудвиллу портрет, который он не сможет увидеть? Или он хочет, чтобы она создала его образ для других? Для потомков?

— Почему он не может просто нанять фотографа? — спросила она.

— Фотограф увидит его лицо. А вы — нет. Это единственное условие.

Ирис кивнула, хотя он не видел её кивка. Она понимала. Лорд Вудвилл, как и она сама, прятался от мира. Только он прятал своё лицо за маской страха и цинизма, а она — за темнотой, которая стала её домом. Может быть, они не так уж и отличались друг от друга.

— Я согласна, — сказала она. — Но у меня есть два условия. Первое: я возьму с собой свою служанку, Мэри. Я привыкла к ней, она знает, как я работаю. Второе: если мне станет некомфортно, я имею право уехать в любой момент. Без объяснений.

Смит зашелестел бумагами.

— Я передам ваши условия его светлости. Уверен, он согласится. Когда вы готовы выехать?

— Через три дня. — Ирис взяла гребень и начала расчёсывать волосы, ощущая, как зубья проходят сквозь спутанные пряди. — Мне нужно закончить один заказ и упаковать вещи.

— Отлично. Я пришлю экипаж в семь утра. — Смит сделал шаг к двери, потом остановился. — Мисс Форест, простите мою назойливость, но… вы не боитесь его?

Она услышала в его голосе нотку любопытства, которую он пытался скрыть. Ирис улыбнулась.

— Я боюсь только одной вещи, мистер Смит. Что однажды я перестану чувствовать мир вокруг себя. Что тьма станет не просто слепотой, а забвением. А его светлость… — она пожала плечами, — он просто человек. Со шрамами, как у всех нас.

Поверенный ничего не сказал, но Ирис услышала, как его дыхание изменилось. Он задержался на мгновение, словно хотел что-то добавить, но передумал. Дверь тихо скрипнула, и его шаги зазвучали на лестнице вниз.

Она осталась одна в своей мансарде. В комнате было тихо, только капли воды падали в умывальник да где-то на улице кричали чайки, прилетевшие с Темзы. Ирис подошла к окну — она всегда подходила к нему утром, хотя не видела света. Она знала, что за стеклом — серое лондонское небо, крыши домов, трубы, из которых валил дым, и редкие прохожие, спешащие по своим делам. Она не видела их, но слышала их шаги, обрывки разговоров, звонки трамваев. Город был жив, и она была его частью.

Она села за свой рабочий стол — старый, со следами от красок и угля, — и провела пальцами по гладкой поверхности. На мольберте стоял начатый портрет молодой женщины, заказанный мужем, который погиб на войне. Ирис работала над ним уже две недели, воссоздавая черты по голосу женщины, по её смеху, по тому, как она плакала, рассказывая о муже. Портрет был почти готов. Ещё несколько штрихов, и она сможет отдать его заказчице.

Но сейчас её мысли были заняты другим. Лорд Вудвилл. Рэйвенскрофт. Поместье, о котором ходили слухи как о месте, где стены дышат горем. Она попыталась представить его, но не могла. У неё не было ни голоса, ни запаха, ни прикосновения. Только имя, окутанное туманом. И это интриговало её больше, чем она хотела признаться.

— Что ж, — сказала она вслух, обращаясь к пустой комнате, — будет интересно.

Она взяла угольный карандаш и начала работать над портретом. Пальцы двигались по бумаге, создавая линии и тени, рождая образ из ничего. Она вспоминала голос заказчицы, её смех, её слёзы. Она слышала, как та говорила: «У него были тёплые руки, мисс Форест. И улыбка, которая начиналась с глаз». Ирис рисовала улыбку, которая начиналась с глаз, хотя сама никогда не видела таких улыбок.

Иногда ей казалось, что её слепота — это не потеря, а обретение. Она видела людей такими, какие они есть на самом деле. Без масок. Без прикрас. И если лорд Вудвилл решил довериться ей, несмотря на свои страхи, значит, он тоже это чувствовал.

Три дня пролетели как одно мгновение. Ирис закончила портрет, упаковала свои кисти, краски, угольные карандаши и пару чистых холстов. Мэри, её служанка, низенькая круглолицая женщина лет сорока, помогала ей собираться, ворча на непонятное решение хозяйки ехать в глушь, к странному лорду, о котором ходят такие слухи.

— Вы уверены, мисс? — спросила она, застёгивая саквояж. — Говорят, там привидения водятся. И сам лорд — не человек, а призрак.

— Все мы призраки, Мэри, — ответила Ирис, надевая тёплый плащ. — Просто некоторые из нас ещё не научились светиться.

Утром, за час до отъезда, Ирис стояла перед дверью своей мансарды. Она слышала, как снизу доносится шум улицы, как где-то играет граммофон, как женщины перекликаются через двор. Всё это было привычно, родно. Она уезжала в неизвестность, оставляя позади свою маленькую крепость, свой звуковой мир, своё убежище.

Но она знала: если она хочет расти, если она хочет по-настоящему писать, а не просто копировать, ей нужно выйти из тени. Нужно встретиться с человеком, который прячется в своей собственной тьме. Может быть, вместе они смогут найти свет.

Экипаж подъехал ровно в семь. Ирис слышала, как цокают подковы, как скрипят рессоры, как кучер, грубоватый мужчина с прокуренным голосом, выкрикнул: «Мисс Форест?». Она кивнула, и Мэри проводила её к дверце. Деревянная ступенька, мягкое сиденье, запах кожи и дорожной пыли. Ирис села, Мэри устроилась напротив, и экипаж тронулся.

Лондон удалялся. Сначала исчезли крики уличных торговцев, потом звонки трамваев, потом и сам гул города стал глуше, словно его затягивало ватой. Ирис прислушивалась к изменениям. Дорога становилась неровной, лошади дышали чаще. Они выехали за город, в пригороды, а потом — на тракт, ведущий на юго-запад, к морю.

Она не знала, сколько продлится путь. Ей сказали, что до Рэйвенскрофта — почти целый день. Она была готова ждать. В её мире время не измерялось солнцем или часами — оно измерялось звуками. Чем тише становилось снаружи, тем глубже она погружалась в свои мысли.

К полудню они остановились на постоялом дворе, где Ирис выпила чаю и съела кусок холодного мяса. Она слышала, как посетители перешёптывались, увидев слепую девушку в дорожном платье, но никто не подошёл. Она привыкла к таким взглядам. Люди боялись слепоты, как боятся смерти, как боятся всего, что напоминает им о хрупкости их собственного мира.

К вечеру дорога стала петлять среди холмов. Ирис чувствовала, как воздух меняется — становится влажнее, солёнее. Море. Она слышала его ещё до того, как они въехали в поместье. Гул прибоя, крики чаек, ветер, пахнущий водорослями и свободой. Она почти улыбнулась, но тут экипаж остановился, и она услышала скрип огромных железных ворот.

— Мы прибыли, мисс, — сказал кучер.

Ирис взяла трость, которую всегда носила с собой, хотя на самом деле она не нуждалась в ней — она чувствовала пространство лучше, чем любой зрячий. Но трость была символом, защитой, щитом от чужих вопросов. Она вышла из экипажа и замерла на холодном камне.

Поместье дышало. Она слышала его — гулкое эхо, которое рождалось в высоких коридорах, скрип половиц, где-то далеко — шаги прислуги, лай собак, ветер, завывающий в башнях. Рэйвенскрофт был жив, и он был огромен.

Перед ней раздались шаги — лёгкие, торопливые. Женский голос, молодой, с лёгким ирландским акцентом:

— Мисс Форест? Меня зовут Бриджит, я экономка. Лорд Вудвилл ожидает вас в библиотеке. Прошу, следуйте за мной.

Ирис кивнула и пошла за звуком голоса. Она ступала осторожно, но уверенно, ощущая, как каменные плиты сменяются ковром, как воздух становится теплее, как в нём появляются запахи — воска, старого дерева, книжной пыли и ещё чего-то едва уловимого, почти сладкого, что она не могла определить.

Они прошли через несколько дверей, и наконец Бриджит остановилась.

— Его светлость внутри, — сказала она. — Я подожду здесь, если понадоблюсь.

Ирис толкнула дверь и вошла.

Комната встретила её тишиной. Не абсолютной, а напряжённой, как струна, натянутая до предела. Она слышала, как кто-то стоит у камина, как потрескивают дрова, как часы тикают на каминной полке. И она слышала его дыхание — ровное, спокойное, но с оттенком чего-то острого, почти болезненного.

— Мисс Форест, — произнёс голос, низкий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой, которая, казалось, была неотъемлемой частью его обладателя. Голос обволакивал, окутывал, как тёплый плед. — Я рад, что вы согласились приехать.

Ирис медленно повернула голову в сторону звука.

— Лорд Вудвилл, — сказала она. — Я должна признаться, что не ожидала, что вы так… вежливы.

Он усмехнулся — коротко, без тени веселья.

— Слухи преувеличены, как обычно. Прошу, садитесь.

Она услышала, как он отодвигает стул, как ткань его одежды чуть шуршит. Она подошла к столу, ощущая его поверхность кончиками пальцев, и села. Между ними оставалось не больше двух ярдов, но она чувствовала его присутствие как физическую тяжесть. Он был рядом, и он был странным.

— Вы знаете, зачем я вас позвал? — спросил он.

— Чтобы я написала ваш портрет, — ответила она. — Но я не совсем понимаю, зачем вам портрет, который вы никогда не увидите.

Он замолчал. Тишина затянулась, и Ирис могла слышать, как его пальцы сжимают что-то — возможно, край стола, возможно, подлокотник кресла. Она ждала.

— Я хочу, чтобы вы написали меня таким, каким я был до войны, — сказал он наконец. — До того, как я стал этим… — он запнулся, подбирая слово, — существом.

— Вы не существо, лорд Вудвилл. Вы человек.

— Вы не знаете, что говорите.

— Я знаю, что вы дышите, как я. Что ваше сердце бьётся, как у любого другого. И что вы боитесь того, что другие увидят вас таким, каким вы себя представляете. — Она наклонила голову. — Я не вижу вас. Но я слышу вас. И я могу написать то, что слышу, если вы позволите мне.

Он молчал так долго, что Ирис почти подумала, что он ушёл. Но потом он сказал:

— Хорошо. Начнём завтра. Бриджит проводит вас в вашу комнату. — Он встал, и она услышала, как он хромает, приближаясь к двери. — И ещё, мисс Форест. В этом доме не принято задавать лишние вопросы. Надеюсь, мы понимаем друг друга.

— Если вы имеете в виду, что не хотите рассказывать мне о своих шрамах, — сказала она спокойно, — то не переживайте. Я не спрашиваю о том, что люди прячут. Я рисую то, что они показывают.

Она услышала, как он остановился у двери, и ей показалось, что он хотел что-то сказать. Но вместо этого он просто вышел, и шаги его затихли в коридоре.

Ирис осталась сидеть в библиотеке, вслушиваясь в треск камина и мерный тик часов. Впервые за долгое время она чувствовала, что стоит на пороге чего-то большего, чем просто заказ. Она чувствовала, что этот человек, этот лорд Вудвилл, скрывает не только лицо. Он скрывает нечто гораздо более страшное — ту часть себя, которую он сам боится увидеть.

И она, слепая художница, была единственной, кто мог помочь ему это сделать.

Она улыбнулась и вышла из библиотеки, чтобы следовать за голосом экономки в свою комнату, где её ждали тишина и покой — и завтрашний день, который обещал быть началом чего-то невероятного.

Комната, которую ей отвели, оказалась больше, чем она ожидала. Высокие потолки, широкое окно, выходящее, как она поняла по звуку ветра и запаху соли, на море. Ирис прошла по ковру, касаясь рукой мебели — массивной кровати с балдахином, комода, туалетного столика. Всё было старым, тёмным, пронизанным временем. Она слышала, как ветер гуляет по коридорам, как где-то внизу хлопает дверь, как чайки кричат, словно оплакивая кого-то.

Мэри уже распаковала вещи и ждала её.

— Мисс, я осмотрела комнату. Всё чисто, но такое жуткое, — сказала служанка. — Стены как будто дышат. Я не знаю, как вы здесь будете спать.

— Я сплю везде, Мэри. Главное, чтобы было тихо.

— Здесь слишком тихо, — возразила Мэри. — Это пугает.

Ирис улыбнулась, сняла плащ и села на кровать. Пружины скрипнули. Она почувствовала, как усталость навалилась на плечи — долгая дорога, разговор с лордом, тревожное ожидание. Но внутри неё горел огонёк любопытства, который не давал успокоиться. Завтра она начнёт работу. Завтра она услышит его голос снова и, возможно, поймёт, что скрывается за этим низким, бархатистым звуком.

Она легла и закрыла глаза, хотя для неё это ничего не меняло. Темнота была той же, что и всегда, но теперь она казалась ей другой — более плотной, более наполненной. Словно воздух вокруг неё сгустился от присутствия человека, которого она ещё не видела, но уже чувствовала.

Ночь прошла спокойно. Ирис просыпалась несколько раз от шума ветра или крика совы, но быстро засыпала снова. Под утро ей приснился странный сон: она стояла в пустом зале, а перед ней висело огромное зеркало. В зеркале она видела не своё отражение, а силуэт мужчины — высокого, широкоплечего, с лицом, скрытым тенью. Он молчал, но она слышала его дыхание, то самое, с хрипотцой. Она протянула руку, чтобы коснуться стекла, и в этот момент проснулась.

Утро пришло с запахом моря и свежего хлеба. Бриджит принесла завтрак и сообщила, что лорд Вудвилл ждёт её в библиотеке через час. Ирис оделась — тёмное платье, простое, без украшений, волосы она затянула в узел, чтобы не мешали. Она взяла свой альбом и угольные карандаши, хотя для портрета ей нужны были холст и масло. Но сначала она хотела сделать наброски, почувствовать его.

В библиотеке её уже ждали. Она вошла и сразу услышала его голос:

— Доброе утро, мисс Форест. Вы хорошо спали?

— Вам не обязательно говорить со мной так официально, — ответила она. — Мы будем работать вместе. Можете обращаться ко мне по имени.

— Тогда я буду называть вас Ирис. — Он помедлил. — А вы можете звать меня Себастьян.

Она не ожидала этого. Обычно клиенты держали дистанцию, но этот человек, казалось, стремился разрушить барьеры, которые сам же и воздвиг.

— Хорошо, Себастьян. — Она присела на стул напротив него. — Давайте начнём с самого простого. Расскажите мне о себе. Всё, что хотите. Ваш голос, ваш смех, ваши привычки. Всё это ляжет в основу портрета.

Он долго молчал. Потом заговорил:

— Мне тридцать семь лет. Я был на войне, как и многие. Я потерял брата, потерял здоровье, потерял веру в людей. Я живу здесь один, окружённый книгами и воспоминаниями. Я не верю в любовь, не верю в Бога, не верю в счастье. Если вы напишете это — будет хороший портрет.

Ирис слушала его голос и замечала то, что он не говорил. Он не упомянул шрамы, не сказал о боли, о страхе, о том, как он просыпается по ночам и видит перед глазами взрыв. Но она слышала это в паузах, в дрожи его голоса, в том, как он делал вдох перед тем, как сказать что-то важное.

Она взяла уголь и начала рисовать. Она не смотрела на него — она слушала. Каждое слово, каждый вздох, каждый шорох его одежды становились линией на бумаге. Она рисовала его душу, его боль, его тени, его свет.

Через час она остановилась.

— Я хочу, чтобы вы подошли, — сказала она. — И хотите ли вы видеть, что я нарисовала?

Он встал и подошёл к ней. Она слышала, как он наклонился, как его дыхание коснулось её волос.

— Это… я, — сказал он медленно. — Но я никогда не видел себя таким.

— Каким?

— Человеческим.

Она не ответила. Она просто положила уголь и улыбнулась.

Первый день их встречи закончился, но начало было положено. Ирис знала, что впереди — долгая работа, и что этот мужчина, скрывающийся за маской холода и цинизма, возможно, откроется ей, как никому другому. Она была готова ждать. Она умела ждать. В конце концов, терпение было единственным, чему научила её темнота.

Она встала, взяла альбом и направилась к двери. На пороге она остановилась.

— Себастьян, — сказала она, не оборачиваясь. — Вы боитесь меня?

Он молчал так долго, что она подумала, что он не ответит.

— Я боюсь не вас, — сказал он наконец. — Я боюсь того, что вы можете увидеть.

Она повернула голову в сторону его голоса.

— Я уже вижу, — сказала она. — И я не боюсь. Вы тоже не бойтесь.

И она вышла, оставив его одного в библиотеке, среди теней и книг, которые хранили его секреты. А за окном шумело море, и чайки кричали, и ветер завывал в башнях, как голос тех, кто ушёл, но не был забыт.

Ирис провела остаток дня, изучая поместье. Она ходила по коридорам, чувствуя стены, прикасаясь к картинам, которых не видела, но которые, как ей сказали, украшали стены. Она спустилась в сад — она слышала шум деревьев и чувствовала запах земли, сырой и плодородной. Она стояла у скалы, где море обрушивалось на берег, и думала о том, как этот мир, такой звуковой и такой реальный для неё, выглядит для него.

Лорд Вудвилл, Себастьян, был загадкой, которую она хотела разгадать. Но она знала, что разгадывать её нужно не спеша, не торопясь, как она привыкла работать с углём и холстом — слой за слоем, тень за тенью.

Вечером она вернулась в свою комнату и долго сидела у окна, прислушиваясь к голосам ветра. Она думала о том, что её жизнь, такая простая и такая сложная, вдруг обрела новый смысл. Она писала портреты людей, чтобы помочь им увидеть себя, но этот портрет был другим. Он был не для него. Он был для неё. Чтобы она могла понять, что такое быть живым, когда все вокруг мертвы внутри.

Она заснула с улыбкой на губах, чувствуя, как ветер играет с её волосами, и зная, что завтра будет новый день, новый разговор, новый штрих на холсте.

Так началась история девушки с закрытыми глазами, которая увидела больше, чем все зрячие вместе взятые. И так началась история человека, который боялся собственной тени и нашёл в ней отражение своей души.

Второй день в Рэйвенскрофте начался с того, что Ирис проснулась от голосов. Они доносились из коридора — приглушённые, быстрые, словно кто-то спорил. Она не разбирала слов, но тон был напряжённым. Она села в постели и прислушалась. Один голос принадлежал Бриджит, экономке, — она говорила сбивчиво, почти умоляюще. Второй — мужской, хриплый, низкий, был незнакомым. Ирис не могла понять, что они обсуждают, но чувствовала в этом разговоре что-то неладное, как застоявшийся воздух перед грозой.

Она откинула одеяло и встала. Босые ноги нащупали тёплый ковёр. Она накинула халат и, не зажигая света (в котором не было нужды), бесшумно подошла к двери и приоткрыла её. Голоса стали слышнее.

— …я не могу, мистер Уэллс, — говорила Бриджит, почти плача. — Его светлость будет в ярости, если узнает. Прошу вас, уйдите.

— Не могу уйти, Бриджит. Ты знаешь, что он мне должен. Я пришёл за своим. Если он не заплатит сегодня, я расскажу всем в деревне, что здесь творится. И тогда ему не помогут ни его деньги, ни его титул.

Ирис вздрогнула. Голос мужчины был грубым, настойчивым, в нём слышалась угроза. Она не знала, кто этот Уэллс и что он имеет против лорда Вудвилла, но интуиция подсказывала ей, что это не просто случайный визит. Она замерла за дверью, прислушиваясь.

— Мистер Уэллс, пожалуйста, — Бриджит почти умоляла. — Вернитесь через неделю. Его светлость сейчас не в том состоянии, чтобы…

— А мне плевать на его состояние! — рявкнул Уэллс. — Я знаю, что он прячется здесь, как старый пёс, и боится показать свою уродливую морду. Но я не боюсь, поняла? Я не боюсь ни его, ни его привидений. Передай ему: если я не получу свои деньги к завтрашнему вечеру, вся округа узнает, кем он был до войны. И кем стал после.

Шаги загрохотали по лестнице, потом стихли. Ирис слышала, как Бриджит тяжело вздохнула, как её шаги медленно удалились в другую сторону. Она подождала ещё минуту, потом открыла дверь и вышла в коридор. Он был пуст, но воздух всё ещё вибрировал от недавнего напряжения.

— Мэри, — позвала она тихо. — Ты здесь?

Из глубины комнаты донеслось шуршание, и через мгновение Мэри появилась в дверях её спальни.

— Что случилось, мисс? Я слышала какой-то крик.

— Ничего особенного, — солгала Ирис. — Просто кто-то приходил. Сейчас ушёл. Мне нужно переодеться и спуститься к завтраку. Ты не заметила, где находится библиотека?

— В восточном крыле, мисс. Я проверяла. Это через две двери от большой лестницы.

Ирис кивнула и начала одеваться. Она выбрала платье серого цвета, простое, но из хорошей ткани — она не хотела выглядеть ни слишком бедной, ни слишком нарядной. Волосы она заколола в узел, чтобы они не лезли в лицо. Перед выходом она задержалась у окна, прислушиваясь к шуму моря. Оно казалось тревожным сегодня — высокие волны разбивались о скалы с глухим рокотом, словно само море предупреждало о чём-то.

Завтрак подали в малой столовой. Ирис нашла её по запаху свежего хлеба и крепкого кофе. За столом никого не было, но на её месте, как она поняла по очертаниям тарелки и столовых приборов, уже были расставлены блюда. Она села и начала есть, прислушиваясь к звукам дома. Где-то далеко хлопала дверь, слышались шаги прислуги, но ни голосов, ни смеха. Дом казался не просто старым — он казался мёртвым, как будто всё живое в нём затаилось, ожидая чего-то.

Она почти закончила завтрак, когда в дверях раздался тот самый голос — низкий, бархатистый, с хрипотцой.

— Вы уже встали, Ирис. Я думал, вы будете отдыхать дольше.

Она повернулась в его сторону.

— Доброе утро, Себастьян. Я привыкла вставать рано. Кроме того, я слышала, что у вас были гости. Неприятные.

Она не сказала, что подслушивала, но она не могла скрыть намёка. Тишина затянулась на несколько секунд. Потом он заговорил — медленно, словно взвешивая каждое слово:

— Это не ваше дело, Ирис. Я просил вас не задавать лишних вопросов.

— Я и не спрашивала. Я просто заметила.

— Тогда не замечайте.

Она улыбнулась. Ей нравилась его резкость — она была честной, не притворной, в отличие от фальшивых улыбок, к которым она привыкла в Лондоне.

— Как скажете, — сказала она. — Но если вы передумаете рассказывать, я готова слушать.

Он ничего не ответил, но она слышала, как он подошёл ближе и сел напротив неё. Запах его одеколона — сандал и немного дыма — смешался с запахом кофе.

— Сегодня я хочу, чтобы вы начали писать, — сказал он. — Не просто делать наброски. Настоящий портрет. На холсте. Маслом.

— Хорошо. Но для этого мне нужна тишина. И ваше присутствие. Можете читать, работать, просто сидеть, но я должна слышать вас. Ваше дыхание, ваши движения. Это помогает мне работать.

— Я буду молчать.

— Молчание — тоже звук, — сказала она. — Оно говорит о многом.

Она встала и направилась к выходу, чувствуя, как он смотрит на неё. Или ей казалось, что смотрит? Она не могла знать наверняка, но она чувствовала его взгляд — тёплый, пронизывающий, как луч света, проникающий сквозь темноту.

Работа началась через час. Ирис установила мольберт в углу библиотеки, прямо напротив его любимого кресла у камина. Она выбрала это место, потому что слышала, как трещат дрова, как шипит влажное дерево — звуки, которые создавали фон для её работы. Она натянула холст, приготовила краски и кисти. Пахло скипидаром и льняным маслом — запахи, которые она любила с детства, когда ещё видела и могла наслаждаться цветами.

— Я начинаю, — сказала она. — Не обращайте на меня внимания. Просто будьте собой.

Он не ответил, но она слышала, как он откинулся в кресле, как скрипнула кожа, как его дыхание стало глубже. Она закрыла глаза — для неё это было естественно, — и начала работать.

Она писала не лицо. Она писала звуки: его голос, его паузы, его вздохи. Она писала тень, которую он отбрасывал, хотя не могла её видеть. Она писала тот самый страх, который он прятал за своими словами. Мазок за мазком, линия за линией, рождался образ. Она не знала, похож ли он на него, но она знала, что он правдив.

Прошло несколько часов. Она не заметила, как время пролетело. Он не проронил ни слова, но она слышала, как он несколько раз вставал, подходил к окну, стоял, глядя на море, потом возвращался. Его шаги были неровными — хромота была заметной. Она уже научилась различать его походку среди других звуков.

Ближе к полудню она остановилась.

— Я хочу отдохнуть, — сказала она. — И перекусить. Вы не возражаете?

— Конечно. — Он встал. — Я распоряжусь, чтобы принесли чай и сэндвичи.

Она не ожидала такой заботы. Она подумала, что он просто уйдёт и оставит её одну, но он подошёл ближе, остановившись в ярде от неё.

— Можно я взгляну? — спросил он. — На то, что вы написали?

— Это ваш портрет, — сказала она. — Вы можете на него смотреть.

Она слышала, как он склонился над холстом, как его дыхание стало быстрее. Она ждала его реакции, но он молчал так долго, что она почти испугалась.

— Вы… вы не видели меня, — сказал он наконец. — Но вы написали меня. Мою душу.