Buch lesen: "Там, где кончается зима"

Пролог

Копьё вошло под рёбра наискось, отыскав щель между кольчугой и краем щита. Удар развернул Зорана боком, однако он удержался на ногах, перехватил меч и успел отбить клинок, летевший в лицо. Второе копьё настигло со спины. Наконечник скользнул по железным кольцам, вспорол одежду и вонзился ниже лопатки.

Ноги ещё держались. Он сделал шаг, другой, попытался повернуться к нападавшему, но кто-то ударил древком под колени. Земля рванулась навстречу. Мёрзлый дёрн содрал кожу со скулы, снег набился в рот.

Вокруг продолжалась сеча. Кричали люди, надсадно ржали кони. Железо скрежетало о железо, и каждый звук доносился будто издалека, через толщу тёмной воды. Перед лицом Зорана мелькали сапоги. Они топтали истоптанный снег, мешали кровь с грязью и обрывками сухой травы.

Он попытался подняться. Рука скользнула, пальцы погрузились в красную кашу. Тело больше не слушалось.

Мысль удержалась одна.

Милава.

Он не успел вернуться, увидеть её, сказать того, что откладывал до конца похода, словно впереди у них оставалось сколько угодно дней.

Над ним остановился молодой воин. Совсем ещё юнец: щёки гладкие, лицо выбелено страхом, обе руки вцепились в рукоять меча. Зоран видел, как ходит его горло, как дрожит поднятый клинок. Мальчишка боялся лежащего сильнее, чем тот мог бояться смерти.

Меч опустился плашмя.

Боль вспыхнула в голове и сразу погасла.

—

Сначала была земля.

Она давила на грудь, набивалась в нос и рот, лежала на веках холодной тяжестью. Пахло сыростью, гнилыми листьями и прелой тканью.

Зоран пытался открыть глаза, попробовал вдохнуть и понял, что воздуха нет. Грудь поднялась по привычке, но удушье не пришло. Сердце молчало так долго, что в этой тишине успела родиться мысль: он всё ещё мёртв.

Потом внутри глухо толкнуло.

Один удар.

Воевода пошевелил пальцами. Под ладонью осыпалось сухое крошево — земля, истлевшие листья, остатки савана. Руки лежали вдоль тела. Кто-то сложил их перед погребением, омыл кровь и завернул его в ткань.

Он согнул локоть. Земля не поддалась.

Пришлось рвать её ногтями, разгребать перед лицом, проталкивать вниз, в тесное пространство возле плеч. Сверху осыпались новые комья. Зоран выплюнул грязь и продолжил.

Он не знал, сколько рыл. В темноте исчезло время. Осталось направление — вверх.

Пальцы наконец провалились в пустоту. В образовавшуюся щель хлынул морозный воздух.

Зоран расширил отверстие, упёрся плечами в края могилы и вытащил себя наружу. Сел среди развороченной земли, опустив руки на колени.

Ночь стояла ясная. Над лесом горели звёзды, снег вокруг могилы отливал синим. Мороз должен был пробирать до костей, но кожа почти не чувствовала его.

Зоран долго разглядывал ладони. Ногти были обломаны, под ними чернела земля. Кожа казалась белее снега. Кровь не выступила ни на одной царапине.

Он приложил пальцы к шее.

Тишина.

Потом — редкий, тяжёлый толчок.

Между ударами сердца проходило столько времени, что живой человек успел бы сделать несколько вдохов.

Осмотрелся. Рядом не было других могил. Его похоронили отдельно, у самого леса, под молодым дубом. Значит, дружина забрала тело с поля. Значит, кто-то из своих выжил.

Он огляделся, пытаясь узнать местность, но всё вокруг было чужим: склон, замёрзший ручей, тёмные стволы. Снег припорошил следы тех, кто приходил сюда прежде.

Зоран пошёл вдоль воды.

Лес сменился оврагом, овраг — заснеженным полем. Он двигался, пока между деревьями не показались крыши.

Небольшая деревня лежала за пологим холмом. Над избами стелился дым, у деревянной церкви темнел крест. Возле околицы двое ребятишек катали снежный ком. Мальчишка толкал его грудью, падал коленями в сугроб и поднимался, весь облепленный снегом. Девочка прилаживала к снежной бабе кривые руки из веток.

Зоран вышел из-под деревьев.

Мальчишка заметил его первым. Разжал руки, и недокатанный ком остановился возле ног.

— Дядька… ты чей?

Зоран хотел ответить, но из горла вырвался хрип. Язык казался чужим, губы потрескались.

— Пить.

Девочка сорвалась с места и побежала к ближайшей избе. Забарабанила кулаками в дверь, закричала, зовя мать.

Мальчишка не отступил. Он смотрел на землю в волосах Зорана, на разорванную одежду и пробитую кольчугу. Страх появлялся в его лице постепенно, по мере того как он замечал новые бурые пятна.

Из избы вышла женщина с засученными рукавами. Увидев Зорана, она вытерла мокрые руки о передник и поспешила к нему.

— Господи помилуй… Да как же ты дошёл?

Она подхватила его под локоть и повела в дом. Зоран позволил. Лишь переступив порог, понял, что не помнит дороги от могилы. Лес, ручей и поле слиплись в одну серую полосу.

В избе было жарко. Из устья печи тянуло дымом и горячей золой, под потолком висели пучки трав. Хозяйка усадила пришельца на лавку и вложила в ладони деревянный ковш с водой.

Зоран выпил всё. Холодная вода прошла по горлу, но жажды не утолила.

— Чей будешь? — Женщина присела напротив. — По кольчуге вижу — дружинный. Откуда пришёл?

Он ответил не сразу. Голос понемногу возвращался.

— Зоран. Воевода княжьей дружины.

Хозяйка смотрела на него несколько мгновений, затем перекрестилась.

— Зоран?

Он кивнул.

— Ратко с людьми тебя привозил. Сам сказывал: убили воеводу. Два дня тело везли. Здесь отпели, здесь и схоронили.

Зоран провёл языком по сухим губам.

— Выходит, схоронили рано.

Женщина снова перекрестилась, но из дома не выгнала. Подошла к печи, достала горшок и зачерпнула в миску горячей пшённой каши.

— Ешь. После дороги ноги едва держат.

Пар коснулся лица. Зоран различил запах крупы, масла и тёплой глины. Желудок на него не отозвался.

Он взял ложку, отправил кашу в рот и принялся жевать.

На языке лежала тёплая, вязкая масса. Ни вкуса, ни сытости. Когда Зоран попытался проглотить, живот свело так резко, что он согнулся и зажал рот ладонью.

— Что с тобой?

— Не идёт.

— Может, с дороги скрутило. — Хозяйка забрала миску и отрезала ломоть хлеба. — Тогда хоть это пожуй.

Хлеб оказался таким же безвкусным. Зоран держал мякиш во рту, пока женщина не отвернулась, затем выплюнул в ладонь и спрятал в складках одежды.

Весть разошлась по деревне прежде, чем солнце поднялось над лесом.

В избу приходили старики, женщины, дружинники, оставшиеся после сечи в ближайших дворах. Одни крестились у порога, другие подходили ближе, трогали его за плечо, словно проверяли, не пройдёт ли рука насквозь. Кто-то плакал. Кто-то смеялся от облегчения.

— Как же ты выжил?

— Не знаю.

— В могиле очнулся?

— В могиле.

— Сам выбрался?

— Сам.

Отвечать приходилось снова и снова. Вопросы не менялись, а ответов у него не прибавлялось.

К вечеру люди разошлись. Хозяйка оставила на столе воду, принесла чистую рубаху и ушла ночевать к родне, отдав ему избу.

Зоран стянул кольчугу и одежду. На ткани остались разрывы от копий. На теле — ничего.

Он провёл рукой вдоль рёбер, нащупывая место первого удара. Кожа была гладкой. Спина, живот, ноги — целы. Даже следа не осталось.

Память сохранила боль с такой ясностью, что мышцы будто снова свело. Он видел испуганное лицо юнца, слышал собственный хрип, чувствовал снег у щеки. Тело же утверждало, что ничего этого не было.

Зоран лёг на лавку у печи.

Сон не пришёл.

Он слушал, как потрескивают поленья, поскрипывает кровля и ветер шуршит снегом у стены. Огонь в печи прогорел. Изба остыла. Глаза по-прежнему не закрывались.

К утру Зоран так и не понял, кто вернул его из земли и зачем.

—

Солнце едва поднялось, когда он вышел во двор.

Бледный зимний свет лёг на лицо. Кожу тут же обожгло, будто её хлестнули крапивой. Зоран отступил под навес и провёл ладонью по щеке. Следов ожога не было, но боль не исчезла, пока он не скрылся в тени.

У колодца разговаривали женщины. При его появлении голоса стихли.

Зоран прошёл вдоль домов, держась там, куда не доставал прямой свет. За спиной снова зашептались. Вчера в этом шёпоте слышалось изумление. Теперь к нему примешивалась настороженность.

У околицы тот же мальчишка достраивал снежную бабу. Увидев воеводу, он бросил ветку и подбежал.

— Правда, тебя убили?

— Правда.

— А как ты тогда ходишь?

Зоран посмотрел на него. Ребёнок ждал ответа с таким спокойным любопытством, будто спрашивал, почему замерзает вода.

— Я ещё не разобрался.

Мальчишка подумал и кивнул.

— Я тоже воином стану, когда вырасту.

— Становись. Только домой возвращайся.

Ребёнок засмеялся и побежал к своей снежной бабе.

До полудня Зоран услышал коней.

Пятеро всадников показались на дороге из-за леса. Передний гнал уставшего коня, не щадя ни его, ни себя. Седые усы обмерзли, перевязанное плечо держалось выше другого.

Зоран вышел за околицу.

Ратко осадил коня так резко, что тот поднял снег копытами. Спешился, бросил поводья одному из воинов и пошёл навстречу.

В двух шагах остановился.

Зоран видел, как старый дружинник рассматривает его лицо, руки, шею, ищет следы ран. Ратко не верил собственным глазам, хотя сам приехал на весть о воскресшем.

— Я заворачивал тебя в саван, — произнёс он. — Видел, куда вошло копьё. Держал руку у твоего рта. Ты не дышал. Два дня мы везли тебя сюда, и все два дня ты был мёртв.

— Здрав будь, Ратко.

Старик резко шагнул вперёд и обнял его. Сжал крепко, обеими руками, уткнулся лицом в плечо.

Зоран ответил на объятие.

От Ратко пахло конём, потом, дымом и промокшей кожей доспеха. Знакомый запах похода. Знакомая тяжесть человеческого тела рядом. В груди отозвалось что-то болезненное, оставшееся от прежней жизни.

Ратко отступил и стиснул его плечи.

— Как?

— Очнулся под землёй. Выбрался.

— Больше ничего?

— Ничего не помню.

Ратко перекрестился.

— Поедем. Люди ждут. Они должны увидеть тебя сами.

Зоран оглянулся на деревню. У плетней уже стояли женщины, старики, ребятишки. Хозяйка вчерашней избы держала у груди сложенную рубаху, которую он оставил на лавке. Подойти и поблагодарить её следовало, но старик уже велел подать коня.

Зоран сел в седло.

Лошадь под ним напряглась и всхрапнула, уловив что-то чужое. Он положил ладонь ей на шею. Через несколько шагов дрожь ушла.

—

Дружинный стан встретил его молчанием.

Возле шатров стояли два десятка уцелевших воинов. Перевязанные, осунувшиеся, почерневшие от дыма. При виде Зорана они поднялись, но навстречу никто не бросился.

Он спешился и пошёл к ним.

Гордей первым вышел из строя. Сломанный когда-то нос кривил его лицо, повязка на бедре потемнела от крови.

— Воевода, — сказал он. — Вернулся.

— Вернулся.

После этого и остальные словно ожили. Кто-то хлопнул Зорана ладонью по плечу, кто-то сжал предплечье, кто-то только коснулся рукава. Они окружили его тесным кольцом, ещё не зная, можно ли радоваться человеку, которого сами похоронили.

Мирко принёс меч.

Зоран помнил его мальчишкой при дружине — слишком тонким для кольчуги, упрямым, вечно просившим поставить его в строй со взрослыми. Теперь юноша держал оружие обеими руками.

— Сохранили, — сказал Мирко. — Ждали.

Зоран принял меч.

Кожа на рукояти потемнела от его ладони. На гарде осталась засохшая кровь. Он провёл большим пальцем по лезвию, проверяя заточку, и порезался.

Алая капля выступила на коже.

— Воевода, дай перевяжу. — Мирко потянулся к его руке и тут же остановился.

Края пореза сошлись. Кровь втянулась тонкой красной нитью, кожа побледнела и стала гладкой.

Мирко не отрывал глаз от пальца.

— Я видел…

— Царапина.

— Она исчезла.

Зоран сжал руку.

— Тебе показалось.

Он убрал меч в ножны и направился к своему шатру.

Люди расступились. Никто его не удержал.

Внутри пахло шерстью, оружейным маслом и старой кровью. На лежанке лежал сложенный плащ, у сундука стояли его сапоги. Всё сохранили, будто ждали возвращения, хотя знали, что его не будет.

Зоран сел и снова осмотрел палец.

Ни пореза, ни крови.

За полотном шатра люди заговорили вполголоса.

—

Вечером развели большой костёр и помянули погибших.

По кругу пустили мёд. Зоран принял чашу, сделал глоток и почувствовал лишь прохладную жидкость. Он помнил этот напиток: густой, сладкий, с терпким запахом хмеля. Теперь вкус исчез.

Он передал чашу дальше.

Воины говорили о сече. Называли имена тех, кого не довезли до деревни, вспоминали поступки, над которыми раньше смеялись. Один рассказал, как Гордей свалился с коня в реку вместе с полным мешком стрел. Другой вспомнил погибшего товарища, который во сне спорил с собственной женой. У костра смеялись и тут же замолкали.

Кто-то произнёс имя Милавы.

Разговор оборвался.

Молодой дружинник, уже хмельной, не заметил перемены:

— Она перед походом до самых ворот за воеводой шла. За стремя держалась, всё просила…

Сосед толкнул его локтем.

Зоран держал пустую чашу обеими руками. Огонь отражался на гладком металле.

— Он за неё сполна взял, — сказал Ратко.

Зоран поставил чашу у костра и поднялся.

Никто не пытался остановить его, когда он ушёл к деревьям.

Ночь успела остыть. Луна висела над лесом, снег скрипел под сапогами. Зоран шёл, пока голоса у костра не стихли.

У замёрзшего ручья он остановился.

Горло пересохло. Жажда росла с самого пробуждения, но вода лишь ненадолго смачивала рот. Теперь она превратилась в боль, тянущую изнутри.

Зоран разбил каблуком тонкий лёд у берега, зачерпнул ладонью воду и выпил. Холод прошёл по горлу. Жажда стала сильнее.

На другом берегу треснула ветка.

Молодой олень вышел к ручью и опустил голову. От его тела поднимался тёплый пар. Под кожей на шее бился сосуд.

Зоран услышал этот ритм.

Всё остальное исчезло.

Он не запомнил прыжка через ручей. Очнулся уже на снегу, прижимая животное к земле. В ладонях билась последняя судорога, рот был полон горячей крови.

Он отшатнулся.

Олень лежал с разорванным горлом. Чёрная в лунном свете кровь пропитала снег, стекала с подбородка Зорана на одежду.

Жажда ушла. Впервые после могилы тело насытилось.

Зоран поднял руки.

На концах пальцев выступали длинные тёмные когти. Пока он смотрел, они медленно втянулись, оставив обычные ногти.

Он попятился, поскользнулся на окровавленном снегу и сел у дерева. Дыхание сорвалось, хотя нужды в воздухе почти не было.

До рассвета Зоран оставался в лесу.

Когда восток посветлел, он оттёр лицо снегом, и окровавленную одежду снегом и вернулся в стан.

О случившемся он не сказал никому.

—

Скрыть перемены не удалось.

Зоран не ел вместе с дружиной. Брал хлеб, мясо или кашу, но уносил в шатёр и выбрасывал, когда никто не видел. Ночами лежал с открытыми глазами либо уходил в лес. На рассвете возвращался бодрым, хотя другие едва держались после дозоров.

Мирко молчал об исчезнувшей ране, однако больше не подходил к воеводе без причины. Добромир однажды задержался у входа в шатёр и долго смотрел на нетронутую миску.

Ратко пришёл вечером, когда стан уже готовился ко сну.

Он сел напротив Зорана и положил ладони на колени.

— Ты не ешь.

Зоран продолжил точить меч.

— Я следил, — сказал Ратко. — Воду пьёшь. Остальное прячешь. И не спишь. Третью ночь прохожу мимо — ты лежишь с открытыми глазами.

Точильный камень прошёл по лезвию ещё раз.

— Все видят, — продолжил старик. — Пока молчат.

Зоран отложил меч.

— Я умер. Это ты знаешь лучше других.

— Знаю.

— Теперь раны на мне закрываются сами. Еда не держится в животе. Сон не приходит. Солнце жжёт кожу. А ночью меня тянет в лес.

Ратко побледнел.

— Что ты там делаешь?

Зоран посмотрел на свои руки.

— Я убил зверя. Выпил кровь. После этого жажда прошла.

Старый воин молчал долго. За шатром потрескивал костёр, кто-то кашлял, поправляя ночной караул.

— Я не знаю, кем стал, — сказал Зоран. — И не знаю, что будет дальше.

Ратко медленно выдохнул.

— Ты всё ещё ты. Наш воевода. Пока не навредил никому из своих — я с тобой.

Зоран кивнул.

Он верил Ратко. Именно поэтому страх не ушёл.

Дружинники знали старика всю жизнь и доверяли его слову. Но каждый из них видел Зорана мёртвым.

—

Слухи добрались до деревни.

Женщины у колодца теперь спорили открыто. Одни называли случившееся Божьим чудом, другие качали головами и крестились вслед воеводе. Мужики вспоминали раны, которые видели на его теле перед погребением. Кто-то рассказал, что мёртвый не притронулся к еде в доме. Кто-то заметил, что он всегда выбирает тень.

На десятый день пришёл священник.

Сначала говорил с Ратко и уцелевшими воинами. Расспрашивал, как нашли тело, сколько оно лежало, кто омывал и хоронил. К Зорану не подходил до самого вечера.

Когда воевода сидел у костра один, священник опустился напротив. Был он сух, сед, с впалыми щеками. Руки спрятал в рукава.

— Тебя отвели от смерти, — сказал он. — Однако человек не выходит из могилы сам.

— Я вышел.

— Знаешь, чья сила тебя подняла?

— Нет.

Священник посмотрел на нетронутую еду возле костра.

— Люди говорят, ты переменился.

— Люди правы.

— Если бы это было чудо Господне, ты сохранил бы человеческую природу.

Зоран не стал спорить. Он не знал, какой должна быть природа человека, вернувшегося из земли.

Священник поднялся.

— Я буду молиться, чтобы истина открылась прежде, чем случится беда.

После его ухода вокруг костра осталось несколько пустых мест.

—

Через две ночи Ратко нашёл Зорана у леса перед рассветом.

Старик пришёл без щита и шлема. Меч остался в ножнах, однако ладонь лежала на рукояти.

За ним, в нескольких десятках шагов, стояли остальные. Гордей держал топор. Добромир сжимал в руке крест. Мирко прятал лицо, но не уходил.

Зоран остановился.

Ратко выглядел постаревшим за одну ночь.

— Мы нашли оленя у ручья, — сказал он. — Крови в нём почти не осталось.

— Ты это сделал?

— Я.

За спиной Ратко кто-то шумно вдохнул.

Старик закрыл глаза, словно надеялся услышать другой ответ.

— Ты ещё человек, Зоран?

— Я всё помню. Знаю каждого из вас. Не хочу причинять вам вреда. Но что я теперь такое — не знаю.

Ратко обернулся к дружине.

Никто не опустил оружия.

— Если останешься, они попробуют тебя убить, — проговорил он тише. — Может, не сегодня. Может, после следующей ночи. А ты станешь защищаться.

— Стану.

— Тогда кто-то из наших погибнет.

Зоран посмотрел на людей, которых водил в бой. Гордей стоял, широко расставив ноги, и всё же топор дрожал. Мирко держался позади других. Добромир шептал молитву.

— Уходи сейчас, — сказал Ратко. Голос его сорвался, и старик заговорил снова, уже твёрже: — Пока мы не совершили того, чего себе не простим.

Зоран снял с пояса меч и положил на снег между ними.

Мирко дёрнулся, будто хотел шагнуть вперёд, но остался на месте.

— Сохрани, — сказал Зоран. — Второй раз ждать не надо.

Он развернулся и пошёл в лес.

Позади никто не бросился следом. Несколько шагов спустя раздался глухой стук — кто-то выронил оружие. Потом Зоран услышал сдавленный всхлип.

Он не обернулся.

—

Первые годы Зоран всё ещё пытался жить среди людей.

В одной деревне представился дружинником, уставшим от походов. Ему отвели пустую избу на краю, позволили охотиться в общих лесах. Он чинил крыши, рубил дрова, вытаскивал из грязи телеги. За работу ему платили хлебом, зерном и мясом. По ночам он относил еду в лес: часть оставлял зверью, остальное закапывал.

Люди приняли его быстро. Он работал больше любого здорового мужчины, не спорил о плате и не пил. Зоран почти поверил, что сможет остаться.

Первой перемену заметила знахарка. Он пришёл к ней с простуженным мальчиком, которого вынес из зимнего леса. Старуха коснулась руки Зорана, задержала пальцы на запястье и подняла на него выцветшие глаза.

У него не было жара. Не было озноба. Сердце отзывалось редкими ударами, кожа оставалась холодной.

Знахарка ничего не сказала при нём.

На следующий день соседи перестали заходить в его двор. Ещё через день на двери появилась нарисованная углём защита.

Зоран ушёл до заката.

В другом селении он нанялся сторожить ночью. Работал лишь в темноте, днём закрывал ставни и оставался в избе. Несколько лет всё шло спокойно. Потом охотник увидел его у туши волка и рассказал, что тот вернулся с кровью на лице. Люди вспомнили: новый сторож не стареет. У мужчин, пришедших вместе с ним, уже появились седые волосы, а Зоран остался прежним.

Он снова ушёл.

Так происходило повсюду.

Однажды он вытолкнул из сугроба телегу, возле которой выбился из сил пожилой возница. Старик благодарил его, звал ночевать, предлагал еду. Зоран отказался. Утром в ближайшей деревне уже пересказывали, как незнакомец сдвинул тяжёлую повозку один и как лошадь шарахнулась от его запаха.

В другой земле он остановился на постоялом дворе. Хозяин оказался добродушным, налил похлёбки и не обиделся, когда гость отказался от еды, сославшись на пост. Но дочь хозяина случайно коснулась его ладони и громко спросила, почему у дядьки руки холоднее снега.