Buch lesen: "Та, что явилась в День Всех Влюбленных"

Глава 1

Багряный снег

Валентин ненавидел зиму, но обожал снег. В этом противоречии была вся его натура — сотканная из полярностей, раздираемая внутренними конфликтами, которые он тщательно скрывал за маской холодного равнодушия. Он был красив той тревожной, почти болезненной красотой, которая притягивает взгляды, но не сулит покоя. Слишком тонкие черты для мужчины, слишком яркие глаза для холодного времени года. Густые, черные как вороново крыло волосы, спадающие на высокий лоб, и бледная, почти фарфоровая кожа, которую не брал ни мороз, ни солнце, ни время.

Ему было двадцать три года, но выглядел он на восемнадцать. Эта вечная юность была его проклятием: люди редко воспринимали его всерьез, принимая за смазливого мальчишку, не способного на глубокие чувства. И лишь те, кто заглядывал в его глаза — серые, как грозовое небо, с темным ободком вокруг радужки, — понимали, что за этой оболочкой скрывается нечто гораздо более древнее и опасное.

В этот вечер, четырнадцатого февраля, он стоял у входа в «Театр Теней», засунув руки в карманы дорогого пальто, и смотрел, как редкие снежинки падают на воротник. Снег был чистым, но свет витрин окрашивал его в багровые тона, словно предвещая беду. Улица была пустынна — странно для вечера Дня Всех Влюбленных, когда парочки должны были заполнять кафе и рестораны. Но здесь, в этом районе города, жизнь замирала с наступлением сумерек. Местные жители знали: после заката на улицу лучше не выходить.

Театр возвышался перед ним мрачной громадой — здание викторианской эпохи с облупившимся фасадом, заколоченными окнами верхних этажей и массивными дубовыми дверями, украшенными потускневшей бронзовой фурнитурой. Над входом висела вывеска, буквы на которой давно выцвели, но все еще можно было разобрать: «Театр Теней». Местные обходили это место стороной, крестились и ускоряли шаг. Говорили, что здесь по ночам слышны странные звуки: то ли музыка, то ли стоны, то ли звон цепей.

Но Валентина это не пугало. Страх был ему неведом — по крайней мере, тот страх, который испытывают обычные люди перед темнотой, смертью или неизвестностью. Его пугало другое: пустота внутри, которую он тщетно пытался заполнить красивыми вещами, дорогой одеждой и мимолетными романами. И лишь здесь, в этом проклятом театре, он чувствовал, как эта пустота отступает, сменяясь чем-то острым, болезненным, но таким живым.

— Опять ты здесь, — раздался скрипучий голос сзади.

Валентин обернулся. Перед ним стоял Крысолов — местный нищий, прозванный так за умение появляться из ниоткуда. Он был грязен, оборван, но глаза его светились цепким, не старческим умом. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами, напоминало карту неведомой страны, где каждая линия вела к какой-то тайне. Он кутался в бесформенное пальто, которое, казалось, было старше самого театра.

— И тебе добрый вечер, — Валентин улыбнулся одними уголками губ. — Неужели и ты пришел поглазеть на чудо?

— Чудо? — Крысолов сплюнул под ноги. — Это не чудо, парень. Это проклятие. Беги отсюда, пока ноги целы.

— Ты каждый раз так говоришь. И каждый раз я остаюсь.

— Потому что ты глуп, как и все красивые мальчики. Думаешь, красота — это валюта, которой можно расплатиться со смертью?

Валентин усмехнулся. Этот разговор повторялся из раза в раз, как ритуал, без которого вечер не был бы полным. Крысолов появлялся каждый раз, когда Валентин приходил в театр, и каждый раз пытался его отговорить. Но в его голосе не было искреннего желания уберечь — скорее, усталая покорность судьбе, словно он знал, что все его слова бессмысленны.

— Смерть не принимает красоту в качестве оплаты, — ответил Валентин, доставая из внутреннего кармана серебряный портсигар. — Ей нужно нечто более ценное.

Он прикурил, и огонек спички на мгновение осветил его лицо — острое, с высокими скулами и твердой линией подбородка. Дым поднялся в морозный воздух, смешиваясь с паром дыхания.

— Ты куришь, — заметил Крысолов. — А она не любит запах табака.

Валентин замер, не донеся сигарету до губ.

— Откуда ты знаешь?

— Я много чего знаю, красавчик. Я видел, как ее сюда привели. Видел, что было до. И вижу, что будет после.

— Расскажи.

Крысолов покачал головой, и его длинные, сальные волосы качнулись из стороны в сторону.

— Не мое дело. Но одно скажу: ее хозяин — не человек. Он не был человеком уже очень давно. И если ты думаешь, что сможешь его обмануть, — он хрипло рассмеялся, — ты ошибаешься. Таких, как ты, он съедает на завтрак.

— Таких, как я?

— Влюбленных дураков.

Валентин хотел возразить, но слова застряли в горле. Влюбленных? Нет, это было слишком сильное слово. То, что он испытывал к девушке из театра, было сложнее и страшнее. Это было наваждение, болезнь, одержимость. Он думал о ней днем и ночью, видел ее во снах, слышал ее голос в шуме ветра. Но любовь? Вряд ли. Скорее, безумие.

— Уходи, — сказал он Крысолову, отбрасывая сигарету в снег. Она зашипела и погасла. — У меня нет времени на твои байки.

— Время — единственное, что у тебя пока есть, — Крысолов попятился в тень арки. — Но оно тает быстрее, чем снег на ладони. Смотри, не упусти.

Он растворился в темноте, оставив после себя лишь запах сырости и старого вина. Валентин постоял несколько минут, глядя ему вслед. Затем достал пригласительный билет — плотный лист картона с золотым тиснением, на котором не было ни имени, ни адреса, только изображение белой лилии и сегодняшнее число.

Такие билеты не продавались. Их находили утром под подушкой, в кармане пальто, между страницами книг. Они появлялись у тех, кто был достаточно красив, чтобы видеть Её. Валентин не знал, почему билеты выбирали именно таких людей. Возможно, красота была необходимым условием для того, чтобы воспринимать ее искусство. Возможно, это была извращенная шутка Импресарио. А возможно, сама Валентина — та, кого он так называл — питалась красотой зрителей, высасывая ее, как вампир высасывает кровь.

Двери театра отворились без скрипа, хотя петли выглядели так, будто не смазывались со времен постройки. Валентин шагнул внутрь, и его окутала волна теплого воздуха, пропитанного странными запахами. Пахло пылью, воском, увядшими цветами и чем-то еще — сладковатым и тревожным, как запах старых духов, смешанных с потом.

Вестибюль был пуст. Ни гардеробщика, ни капельдинера. Лишь зеркала в тяжелых рамах покрывали стены, отражая бесконечные копии друг друга. Валентин старался не смотреть в них — каждый раз ему казалось, что его отражение живет собственной жизнью, отстает на долю секунды или, наоборот, опережает его движения.

Он прошел через анфиладу комнат, убранство которых давно пришло в упадок. Бархатные портьеры выцвели, позолота на лепнине облупилась, хрустальные люстры потускнели. Но в этом упадке была своя красота — мрачная, декадентская, как на картинах старых мастеров, изображавших тленность бытия.

Зал встретил его привычным полумраком. Это было огромное пространство с высоким сводчатым потолком, который терялся в тени. Партер, амфитеатр, балконы и ложи — все было рассчитано на тысячу зрителей, но сегодня, как и всегда, зал был заполнен едва ли на треть. И все же Валентин чувствовал присутствие множества людей. Они сидели неподвижно, словно манекены, и не разговаривали друг с другом. Лишь редкий шепот нарушал тишину, да шорох вееров, которыми обмахивались дамы в старомодных платьях.

Он занял свое привычное место в первом ряду. Ложа бенуара, кресло номер тринадцать. Красная обивка местами протерлась до дыр, но сиденье было удобным — словно созданным для долгого ожидания. Валентин откинулся на спинку и закрыл глаза.

Как он впервые оказался здесь? Это было три месяца назад, в конце ноября. Тогда он получил первый билет — нашел его в кармане пальто после прогулки по набережной. На билете не было никакой информации, только изображение белой лилии и дата. Заинтригованный, он решил прийти по указанному адресу и обнаружил заброшенное здание, которое местные считали проклятым. Двери были заперты, но когда он прикоснулся к ним билетом, они открылись сами.

Тогда он впервые увидел Её.

Это был танец, который он не мог описать словами. Движения, которые разрывали душу. Боль, которая была прекрасна в своей чистоте. Он вышел из театра другим человеком — опустошенным и одновременно наполненным, словно из него вынули все старые чувства и вложили новые, незнакомые.

С тех пор он приходил каждую неделю. И каждый раз билет появлялся сам собой — утром четверга под подушкой или в книге, которую он читал накануне.

— Добрый вечер, — раздался рядом тихий голос.

Валентин открыл глаза и повернулся. В соседнем кресле сидела женщина — немолодая, но все еще красивая той увядающей красотой, которая бывает у бывших актрис. Она была одета в платье из темно-зеленого бархата, на шее — нитка жемчуга, в ушах — серьги с изумрудами. Лицо ее было гладким, но глаза — уставшими, словно она не спала много лет.

— Добрый, — кивнул Валентин.

— Вы здесь часто бываете, — продолжала женщина, не глядя на него. Ее взгляд был устремлен на пустую сцену. — Я вас запомнила. Вы садитесь всегда на одно и то же место.

— У вас хорошая память.

— Это все, что у меня осталось, — она слабо улыбнулась. — Память и эти вечера. Больше в моей жизни ничего нет.

— Почему вы сюда ходите?

Она помолчала, прежде чем ответить.

— Мой сын умер пять лет назад. Он был музыкантом, подавал большие надежды. И вот однажды я нашла у него под кроватью билет. Он не пошел — испугался. А через неделю его сбил экипаж. Понимаете? Он умер, так и не увидев Её.

— Сочувствую.

— Не нужно. Он, возможно, счастливее нас. — Она наконец повернулась к Валентину, и он увидел в ее глазах отражение собственной одержимости. — Те, кто приходят сюда постоянно, уже не могут жить без этого. Мы — коллекционеры страданий. Мы платим за то, чтобы видеть, как Она мучается. И это делает нас чудовищами.

Валентин не ответил. Слова были не нужны — они оба понимали правду, которую не принято было произносить вслух.

Свет погас.

Тишина накрыла зал, как саван. Валентин почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее, а дыхание становится поверхностным. Это происходило каждый раз — момент перехода от реальности к чему-то иному, необъяснимому. Затем вспыхнул одинокий луч прожектора, выхватив из мрака круг на пустой сцене.

Она появилась из темноты, как сон, как воспоминание, как дыхание на замерзшем стекле.

Девушка была так прекрасна, что у Валентина перехватило дыхание. Её красота была нездешней, нечеловеческой. В ней не было ни одной черты, которую можно было бы уловить взглядом, ни одного оттенка кожи, который можно было бы назвать вслух. Казалось, она соткана из лунного света и дымки. Волосы, рассыпавшиеся по плечам, были темными у корней, но на свету переливались серебром, словно их коснулась седина. Глаза её были закрыты, но даже так она видела все.

Она была боса. Платье из полупрозрачной белой ткани струилось вокруг нее, словно туман, то скрывая, то обнажая хрупкое тело. На запястьях и щиколотках блестели тонкие браслеты — или кандалы? Валентин не мог разглядеть деталей, но знал: эти украшения не снимаются.

Она подняла руки.

И начался танец.

Это не было искусством в привычном понимании. Её тело двигалось в ритме, который не имел ничего общего с музыкой, потому что музыки не было вовсе. Только звук её босых ног, касающихся деревянного пола. Только шелест платья, которое, казалось, жило своей жизнью. Только тихие, едва слышные вздохи, которые могли быть и дыханием, и стонами.

Она танцевала боль.

Валентин чувствовал, как что-то внутри него сжимается и рвется. Каждое её движение было пропитано такой тоской, таким отчаянием, что зал, затаив дыхание, казалось, умирал вместе с ней. Она кружилась, падала, вставала. Её тело ломалось в суставах, принимая невозможные позы. Пальцы рук изгибались, словно лепестки увядающих цветов, спина прогибалась так, что голова касалась пяток.

Она танцевала историю, которую нельзя было рассказать словами. Историю падения, унижения, бессилия. Валентин видел в ее движениях то девочку, потерявшуюся в зимнем лесу, то женщину, ползущую по стеклу, то птицу с перебитым крылом, пытающуюся взлететь.

Внезапно в тишине раздался звук. Резкий, металлический.

Цепь.

Валентин только сейчас заметил, что к её тонкой щиколотке прикована длинная золотая цепь, уходящая в глубину сцены. Он не видел этого раньше. Или не хотел видеть. Цепь была тонкой, но явно прочной — каждое ее звено было сработано мастером, потратившим на это не один год. Она блестела в свете прожектора, словно драгоценное украшение, и это было самым страшным — превращение орудия плена в аксессуар.

Она сделала резкий пируэт, и цепь натянулась, с глухим звоном ударившись о половицы. Девушка на мгновение замерла, покачнулась, и Валентину показалось, что она сейчас упадет. Но нет. Она вскинула голову и продолжила танец, еще более исступленный, еще более страшный в своей красоте.

Теперь ее движения стали рваными, ломаными. Она дергалась, как марионетка, которую ведет невидимая рука. Иногда цепь подтягивалась, заставляя ее останавливаться и отступать назад. Тогда она издавала едва слышный стон и снова бросалась в танец, словно в бой.

— Нравится? — раздался вкрадчивый голос над ухом.

Валентин вздрогнул и обернулся. Рядом, в соседнем кресле, сидел человек, которого он не заметил. Пожилой, но не старый. Сухой, как египетская мумия, с бледным лицом и тонкими губами, сложенными в вежливую улыбку. Его глаза были похожи на две черные маслины: блестящие, мертвые и абсолютно лишенные сочувствия. Одет он был в безупречный черный костюм, который сидел на нем так, словно был сшит кожей. На пальцах — перстни с темными камнями, в которых, казалось, застыли капли крови.

— Кто вы? — спросил Валентин, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Хозяин этого заведения, — человек кивнул на сцену, где девушка продолжала свой страшный танец. — И её покровитель. Можете звать меня Импресарио.

— Что вы с ней сделали?

Импресарио тихо рассмеялся. Звук был похож на шорох сухих листьев, гонимых ветром по пустой мостовой.

— Ничего, чего бы она не заслуживала. Я подобрал её на улице много лет назад. Грязную, голодную, забитую. Дал ей кров, еду. Имя.

— Имя?

— Валентина, — Импресарио смаковал это слово, словно оно было самым изысканным деликатесом. — В честь дня, когда я нашел её. День Святого Валентина. Разве не поэтично? Она — моя Валентина, мой лучший экспонат.

— Она не вещь, — процедил сквозь зубы Валентин.

— Ошибаетесь, молодой человек. Здесь все — вещи. И она тоже. Её тело, её танец, её страдания — все это мое. Я продаю зрителям билеты на её боль. И, как видите, — он обвел рукой зал, — отбоя от желающих нет.

Он наклонился ближе, обдав Валентина запахом старого сукна и лаванды. Запах был тошнотворно-сладким, как аромат гниющих цветов.

— А вы, мой красивый друг, приходите сюда каждую неделю. Вы платите за то, чтобы видеть её мучения. Так кто из нас хуже?

Валентин промолчал. Слова застряли в горле, как кость. Он снова повернулся к сцене.

Девушка теперь двигалась медленнее. Её танец подходил к концу. Она замерла в центре светового круга, низко опустив голову, так что волосы полностью скрыли её лицо. Цепь, тянувшаяся от её ноги, блестела в свете прожектора. Из-под босой ноги расползалось темное пятно. Кровь.

Валентин смотрел на это пятно, и в его груди поднималась волна ярости — темной, удушающей, готовой выплеснуться наружу. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была единственным, что удерживало его от безумного поступка — броситься на сцену, разорвать цепь, унести ее отсюда.