Buch lesen: "Судьба."

Глава 1

Санька Шустов был тем самым парнем, которого невозможно было не заметить в школьном коридоре. Он не стремился к лидерству, но его харизма работала сама по себе: широкая улыбка, небрежная прическа и легкая, почти неуловимая ирония в глазах. Для одноклассников он оставался загадкой — то ли добродушным простаком, то ли хитрым манипулятором, который просто ленив, чтобы раскрывать карты.Его родители были классическим примером советской интеллигенции с рабочими корнями. Отец, инженер-строитель, человек тихий и сосредоточенный, проводил вечера за чертежами и чтением технической литературы.

Мать, учительница начальных классов, отличалась горячей натурой и любовью к литературе. Дом Шустовых всегда пах книгами и свежей выпечкой, а атмосфера в нем была наполнена спокойствием и уважением к знаниям. Именно там Санька научился ценить тишину и умение слушать, что контрастировало с его шумной репутацией в школе.В учебе Шустов проявлял избирательный интерес. Точные науки давались ему с трудом: математика казалась ему сухой и бездушной, а физика — скучной игрой с правилами, которые он не принимал. Зато литература и история становились его личным полем битвы. Он мог часами дискутировать с учителем русского языка о смысле цитат или спорить с историком о причинах конкретных событий, подкрепляя свои аргументы редкими фактами из книг, которых не было в школьной программе.Школа для Шустова была не местом для заучивания правил, а ареной для социальных экспериментов. Он отлично понимал иерархию класса, знал слабости учителей и секреты одноклассников, но никогда не использовал это для злобы. Скорее, он играл роль «серого кардинала», помогая слабым ученикам незаметно списывать или подсказывая одаренным, куда копать. Его дневник был средним, но репутация у него была такой, что ни один преподаватель не осмеливался ставить двойку просто так. Шустов умел так аргументировать свою правоту, что даже строгие педагоги начинали сомневаться в собственной справедливости.Завершая школу, Санька Шустов не стал ни отличником, ни хулиганом. Он остался тем самым парнем, который помнил всех по именам, знал, кто с кем дружит, а кто враждует, и умел создать вокруг себя атмосферу легкой, беззаботной дружбы. Его школьные годы запомнились не оценками, а тем чувством общности и безопасности, которое он, сам того не осознавая, дарил окружающим

.Ветер гудел в проводах над перроном так тоскливо, что хотелось зажать уши. Августовский дождь не шел — он висел в воздухе мелкой, пронизывающей взвесью, пропитывая насквозь старенькую джинсовку Санька. На плече у него болтался брезентовый вещмешок, такой же пустой и легкий, как его собственная жизнь последние три месяца.Вокзальные часы показывали 04:17. До отправки эшелона оставалось сорок минут. Три месяца назад их «девятка» вылетела с мокрой трассы после майской грозы. Отец умер мгновенно, стиснув руль до побелевших костяшек. Мать еще дышала, когда приехали спасатели, но по дороге в районную больницу ее сердце тоже остановилось. Врачи говорили потом сухим языком протокола о множественных травмах, несовместимых с жизнью. Для Сани это означало только одно: тишина. Оглушающая, звенящая пустота в доме, где раньше всегда пахло пирогами с капустой и отцовским одеколоном. Ему было восемнадцать через неделю после похорон. В кармане лежал аттестат, а за душой — счет за похороны, который пришлось оплатить из скудных родительских сбережений, и повестка, сиротливо белевшая на кухонном столе среди грязной посуды. Соседка тетя Валя пыталась отговорить:— Сдайся военкому, сынок. Скажи про сиротство, дадут отсрочку. Поступишь в институт, общежитие выбьем…— Не надо, теть Валь, — тихо ответил тогда Санек, глядя куда-то мимо нее. — Там хоть понятно, откуда пули летят. А здесь я от этой тишины скоро сам выть начну. Дом продам. Что мне тут одному?Он отдал ей ключи, оставив себе лишь старый фотоальбом, дедовскую финку в потертых кожаных ножнах и банку земляничного варенья — последнего, которое успела сварить мама.

Теперь он стоял под этим дождем, провожаемый такими же серыми тенями призывников. Никто не махал им платочками, никто не плакал вслед. Только хмурые офицеры пересчитывали личный состав по головам. Война была рядом, она жила в сводках новостей, которые люди боялись включать при детях, в цинковых гробах, приходящих в соседние дворы, в привычке женщин вздрагивать от телефонных звонков поздно вечером. Горячая точка ждала свежего мяса для своей ненасытной топки, перемалывающей судьбы без разбора чинов и биографий.К нему подошел седой прапорщик с лицом, похожим на печеное яблоко. Посмотрел на Санькин мешок, на дрожащие от холода руки.— Сирота? — спросил он, хотя ответ был написан у парня на лице.Санек молча кивнул.— Фамилия?— Орлов.— Орел, значит, — усмехнулся прапорщик одними глазами. — Держись своих, салага. Своих там быстро учат отличать. Остальных просто давит. Инструкторов слушай, они жить хотят не меньше твоего. И главное… — прапорщик достал из кармана потертую зажигалку, крутанул колесико, поймал ровный огонек и протянул Саньку. — Огонь береги. Если есть огонь — ты живой. Как совсем туго станет — прикури, посмотри на пламя и вспомни, ради чего встал. Станет легче.Санек взял зажигалку. Она была тяжелой, настоящей, советской, сделанной на века.— Спасибо, — прохрипел он. Голос сорвался.— Не за что. Это батя мой, царствие небесное, говорил. Бывай, пацан.Прапорщик ушел разливать остальных по вагонам. Санек остался один. Он открыл крышку зажигалки. Внутри, на фитиле, плясал крошечный желтый лепесток. Такой теплый посреди этого ледяного утра.

Санек смотрел на него и впервые за три месяца позволил себе заплакать. Беззвучно, только плечи ходили ходуном. Слезы смешивались с дождем на щеках, смывая последнюю детскую грязь. Он оплакивал не родителей — их образы уже начали покрываться защитной пленкой памяти. Он оплакивал себя. Мальчика, которого сбила та машина на мокром асфальте. Мальчика, которому больше некому будет позвонить в день рождения. Мальчика, чья юность закончилась под визг тормозов. Теперь вместо выпускного вальса ему предстоял лязг затворов.Зажигалка нагрелась в ладони. Санек захлопнул ее, сунул глубоко в карман джинсовки, к сердцу, и подтянул лямки вещмешка. Подали тепловоз. Резкий гудок разорвал туман.— По вагонам! — прокатился над перронным навесом злой, простуженный бас.Санька сделал шаг, другой, поднимаясь по железным ступеням. Подошвы старых кроссовок гулко ударили о металл. Он забросил мешок на третью полку плацкартного вагона, сел у окна. Состав дернулся, со скрежетом натянул сцепки и медленно пополз вдоль платформы, набирая ход. За стеклом поплыли огни спящего города, мутные от дождя.Мимо прошел тот самый прапорщик. Он остановился возле купе, посмотрел на сгорбленную спину Санька и вдруг бросил ему на колени маленький сверток. Оберточная бумага сразу промокла.— Это тушенка хорошая, воронежская, не эта ваша химоза столовская, — буркнул он и пошел дальше по проходу, хлопая ладонью по фанере дверей. — Живы будем — сочтемся.Поезд вырвался за пределы станции, в черную, непроглядную степь. Ритм колес стал четким, мерным, успокаивающим. Тук-тук. Тук-тук. Словно метроном, отсчитывающий время новой жизни. Санек развернул бумагу. Банка приятно тяжелила руку. Он положил голову на холодное стекло. Дождь кончился, и в разрывах облаков на секунду показалась бледная, равнодушная луна. Где-то впереди, за сотни километров, ждали пыль, жара, чужие горы и люди, которые будут стрелять в него настоящими пулями. Но сейчас, качаясь на стыках рельсов, прижимая к груди теплую банку тушенки и старую зажигалку, Санек впервые за долгое время почувствовал твердую почву под ногами. Земля ушла из-под ног в день аварии, но теперь колеса поезда снова дали ему опору. Впереди была неизвестность, которая пугала до тошноты, но она была лучше мертвого покоя опустевшей квартиры. Колеса отстукивали свой ритм, увозя Александра Орлова туда, где смерть была делом рутинным, а право на следующий рассвет нужно было выгрызать зубами.Что прапорщик дал Саньке перед отправкой?ОтветПрапорщик дал Саньке две вещи:Старую советскую зажигалку. Он протянул ее со словами: «Огонь береги. Если есть огонь — ты живой». Прапорщик посоветовал в самые тяжелые моменты прикуривать от нее, смотреть на пламя и вспоминать, ради чего он встал под ружье.