Buch lesen: "Страхмарики #5 Они всегда рядом"

Предисловие

Дорогой читатель.

Прежде чем ты перелистнёшь эту страницу и погрузишься в мир, где обыденность оборачивается кошмаром, я хочу сказать тебе несколько слов.

Все истории, собранные в этой книге, рождены из одного простого, но жуткого наблюдения: человек — самое страшное существо на земле. Не потому что мы сильнее или хитрее зверей. А потому что мы умеем улыбаться, пока в голове зреет чудовищный замысел. Мы умеем любить, ненавидеть и… убивать, при этом искренне считая себя правыми.

Некоторые сюжеты из этого сборника были вдохновлены реальными делами, о которых мне довелось слышать. Те истории, что гремели на всю страну или оставались лишь шепотом в коридорах правосудия, оседали в памяти, обрастали вопросами и превращались в эти тексты.

Однако хочу предупредить тебя сразу: это не документальная проза и не реконструкция реальных преступлений. Я не беру на себя смелость пересказывать чужие трагедии. Всё, что ты прочтёшь дальше, — плод моего воображения, домыслы, попытка заглянуть в пустые глаза зла и понять, что движет теми, кто переступает черту.

Все персонажи, события, диалоги и обстоятельства вымышлены от начала и до конца. Любое совпадение с реальными людьми, живыми или мёртвыми, а также с подлинными происшествиями является случайностью и не более чем игрой подсознания.

Я не стремлюсь шокировать тебя ради шока. Моя цель — напомнить о хрупкости того, что мы называем «безопасностью». Зло не ходит в чёрных балахонах с косами, оно носит обычную одежду, сидит с тобой за одним столом, смеётся над твоими шутками и смотрит на мир с пугающим спокойствием.

Пусть эти истории станут для тебя не просто развлечением на ночь. Пусть они заставят задуматься. Прислушаться к шагам за дверью. Присмотреться к глазам собеседника. Потому что иногда единственное, что отделяет нас от пропасти, — это вовремя запертая дверь.

Приятного… и пугающего чтения.

Стас Самойлов.

Нераскрытое дело Воронцова

Сырой октябрьский ветер хлестал по лобовому стеклу мелкой водяной пылью. Майор Алексей Иванович Воронцов прижимал плечом к уху трубку старенькой «Нокии» — единственной модели, которую он признавал за её непробиваемую живучесть, — одновременно выруливая на пустынное Дмитровское шоссе. «Дворники» его служебной «Лады» мерно, с противным резиновым скрипом скребли по лобовому стеклу, размазывая въедливую грязную взвесь. В трубке, перебиваемый помехами, трещал взволнованный голос оперативного дежурного:

— Алексей Иваныч, ты далеко? Тут такое... Жмур в Подрезове, малолетка. Выезжай срочно, там наши уже полчаса как на месте.

— Полчаса? — Воронцов машинально взглянул на циферблат наручных «Командирских» — подарка отца, давно ушедшего на пенсию. Стрелки показывали половину десятого утра. Он поморщился. — И только сейчас звонишь, Петренко? Какого хрена?

— Да там мать... — дежурный замялся, в голосе проступила несвойственная ему растерянная хрипотца. — Врачи «Скорой» еле откачали, в невменяемом состоянии. Опера просто боялись без тебя её трогать, ты ж у нас по таким делам спец. Сам понимаешь...

Воронцов понимал. За двадцать лет в органах, прошедших от зелёного лейтенанта до майора убойного отдела, он насмотрелся такого, что другим и в кошмарах не привидится. Но когда речь заходила о детях, у него самого внутри что-то обрывалось и падало в ледяную пустоту. Он крепче сжал обтянутый потертой кожей руль.

— Что там? — коротко бросил он, перестраиваясь в левый ряд и обгоняя чадящий грузовик.

— Девочка, девять лет, Алиса Кораблёва. Мать утром младшего брата в садик отвела. Отлучалась буквально на полчаса, не больше. Говорит, дочка сама её выпроводила: иди, мол, мам, я мультики посмотрю, подожду. Вернулась — дверь входная открыта нараспашку, прямо сияет щелью. Она туда-сюда... нашла в спальне.

— Что нашла-то? Говори толком! — Воронцов уже начинал раздражаться от этой дурацкой манеры дежурного тянуть кота за хвост, нагнетая туман.

В трубке повисла густая, вязкая пауза. Казалось, даже шум помех стих, будто сама линия испугалась тех слов, которые должны были прозвучать. Воронцов услышал, как дежурный сглотнул.

— Тело на кровати. А голова... голова... В общем, поторопиться.

Воронцов ничего не ответил. Он просто сбросил вызов и до упора вдавил педаль акселератора. Двигатель взревел, натужно загудел, машина рванулась вперёд, рассекая серую пелену дождя.

Типовой шестнадцатиэтажный муравейник из серого облицовочного кирпича в микрорайоне Подрезово встретил его привычной суетой окраинного спальника. Несмотря на погоду, у подъезда номер три кучковались вездесущие старухи-соседки, оживлённо, словно вороны на падали, обсуждающие что-то. Чуть поодаль сбились в кучку мамаши с колясками, тревожно поглядывая на машины с включёнными мигалками. Обычная жизнь, в которую ворвалось нечто, чему здесь было не место. Воронцов припарковался прямо на газоне, не обращая внимания на осуждающие взгляды, и быстрым шагом направился к подъезду.

У подъезда стояли два «Форда» с синими проблесковыми маячками и белый микроавтобус судмедэкспертов. Тут же курил, прячась от дождя под козырьком, капитан Самохин — оперативник из местного райотдела, которого Воронцов знал уже лет пять. Это был грузный, флегматичный мужик с вечно усталыми глазами и прокуренными усами, но дело своё он знал. Сейчас, однако, вид у него был непривычно потерянный.

— Здорово, Лексей Иваныч, — Самохин пожал ему руку. Ладонь у капитана была влажная и холодная. — Дело — дрянь. Полный ноль.

— Пойдём, по дороге расскажешь, — бросил Воронцов, шагая в подъезд. В нос ударил запах сырой штукатурки и кошачьей мочи.

Они вошли в лифт, и Самохин, нервно потерев переносицу, начал докладывать:

— Значит так, Иваныч. Дверь не взломана. Замок — китайский «Барьер», дешёвка, но без единой свежей царапины. Открывали либо родным ключом, либо профессиональной отмычкой — но тогда мастер экстра-класса. Окна во всей квартире закрыты изнутри, стеклопакеты, ручки не тронуты. Тринадцатый этаж, не балкон — лоджия застекленная, выход на неё один из зала. Соседи — глухие тетерева. Слева — семья с младенцем, у них орало так, что ничего не слышали. Справа — глуховатый дед-пенсионер, с ним вообще без шансов. Домофон на подъезде работает, камеры проверили — одна над входом, одна в лифте, одна на площадке перед лифтами. За промежуток времени с восьми тридцати до девяти утра, пока мать отсутствовала, в подъезд никто посторонний не заходил и не выходил. Вообще никто. Только жильцы.

— Чудес не бывает, — отрезал Воронцов, глядя на мелькающие цифры этажей. — Преступник не мог испариться или пройти сквозь стену. Он вошёл и вышел. Плохо искали.

— А ты поднимись, посмотри, — в голосе Самохина не было обиды, только безнадёжная усталость. — Может, у тебя чутьё сработает. А у меня, прямо скажу, глаз замылился. Я такого за пятнадцать лет не видел.

Дверь квартиры номер сто тридцать семь была обита дешёвым коричневым дерматином, местами протёртым до тканевой основы. Рядом с дверью, на старом, выцветшем линолеуме лестничной клетки, валялся смятый бахил. Внутри гудели голоса. Воронцов, натянув бахилы и перчатки, шагнул через порог и сразу оказался в тесном коридоре, освещённом тусклой лампочкой без плафона. Справа была вешалка с детскими курточками — синяя, побольше, и малиновая, совсем маленькая. Под ними аккуратно стояли две пары сапожек. Слева — зеркало, на уголке которого висел брелок с розовым единорогом. Пахло в квартире почему-то ванилью — видимо, освежитель воздуха, — но к этому сладковатому запаху уже примешивался другой, металлический и приторный, который Воронцов узнал бы из тысячи.

В коридоре толпились эксперты в белых халатах. Один колдовал с дактилоскопическим порошком над дверными ручками, другой осматривал косяк с лупой. Кто-то фотографировал узкий коридор, ведущий в глубь квартиры. Воронцов молча кивнул им и прошёл дальше.

Кухня была маленькая, метров шесть, с дешёвым пластиковым гарнитуром и круглым столом, покрытым клеёнкой в цветочек. На столе стояла чашка с недопитым чаем и тарелка с печеньем — видимо, завтрак девочки. На спинке стула висел школьный ранец с брелками-совятами. На холодильнике магнитами были прикреплены детские рисунки: яркое солнце, домик с трубой, фигурки человечков, подписанные корявым почерком «мама», «папа», «я» и «Ванечка».

Мать девочки сидела на табурете у окна, за которым уныло моросил дождь. Женщина лет тридцати пяти, с простым, незапоминающимся русским лицом — такие лица Воронцов видел сотнями в электричках и очередях. Но сейчас это лицо казалось застывшей гипсовой маской, снятой с античной статуи, изображающей безграничную скорбь. Светло-русые волосы, собранные в небрежный пучок, выбились прядями. Глаза, красные и воспалённые, запавшие, были сухи — видимо, выплакала уже всё, что можно, до дна, и теперь там не осталось ничего, кроме пустоты. Рядом хлопотала женщина-психолог в штатском, пододвигая ей стакан с водой, к которому та даже не притрагивалась.

— Я только на полчасика... — шептала она, ни к кому конкретно не обращаясь, и голос её, тихий и бесцветный, резал по сердцу больше любого крика. — Ванюшка у меня долго одевается, капризничает, колготки ему не те, свитер колется... А Алиска — умница, золото моё... Сама собралась, быстро так, говорит: «Мам, иди, я тебя тут подожду, мультики посмотрю». Я ей ещё планшет включила, поставила этих, как их... про фей которые, она любила...