Buch lesen: "Служба сновидений"

От автора

Мы привыкли считать сон частным временем: закрываешь глаза, исчезаешь из расписания и никому ничего не должен. Но город продолжает работать именно потому, что кто-то не спит. Ночные водители, врачи, диспетчеры, уборщики и дежурные отдают бодрствованию не только часы. Иногда вместе с усталостью уходит часть жизни, которую уже невозможно назвать и предъявить к оплате.

«Служба сновидений» превращает эту невидимую цену в устройство фантастического города. Здесь сны можно собирать, хранить и направлять на поддержание чужого внимания. Такая технология приносит несомненную пользу: транспорт приходит вовремя, операционные не гаснут, опасные кошмары не выплёскиваются на улицы. Вопрос начинается там, где полезная процедура перестаёт спрашивать согласие и называет равновесием привычку брать у тех, кто слабее защищён.

Эту книгу лучше читать не как спор сна с бодрствованием. Оба состояния необходимы, оба могут спасать и разрушать. В центре романа — граница между помощью и повинностью, между общим риском и тайно назначенной платой. Герои будут ошибаться и платить за исправления; отказ от принуждения не сделает их решения безошибочными.

Правило мира простое: предупреждение об опасности ещё не даёт права распоряжаться чужой памятью. Всё остальное предстоит проверить ночной сменой.

Глава 1. Сон без владельца

В половине второго ночной трамвай номер семь свернул с набережной не туда.

Рельсы под ним остались прежними. Стрелка была заперта, диспетчер видел вагон на правильном участке, водитель держал контроллер обеими руками и клялся, что впереди тянется проспект Маяков. Но пассажиры за окнами видели узкий двор, залитый июльским солнцем, и девочку в жёлтом платье. Она бежала рядом с вагоном босиком, не отставая на поворотах, и стучала ладонью в стекло.

Трамвай ехал по мокрому ноябрьскому Ливню. Солнце не отражалось ни в одной луже.

— Не смотреть ей в лицо, — сказала Ася Рем, поднимаясь на подножку. — И не отвечать, если назовёт по имени.

— Она уже всех назвала, — пробормотал водитель.

Он сидел слишком прямо. На форменной куртке темнело пятно от пролитого кофе, у виска прилипла седая прядь. За его спиной четырнадцать пассажиров молча изучали собственные колени. Только пожилая женщина у средней двери продолжала поглядывать наружу, будто пыталась узнать двор.

Ася приложила служебный жетон к компостеру. Вместо короткого сигнала тот зевнул детским голосом.

— Остаток закрепился в линии питания, — сообщила она диспетчеру через воротник. — Вагон обесточивать нельзя. Потеряем контур — двор раскроется на весь квартал.

— Принято, выездная. Баланс участка минус одиннадцать минут внимания. До критического порога девять.

— Как всегда, вовремя.

— Это похвала?

— Запиши как производственную неопределённость.

Она достала регистратор — плоскую серую коробку размером с книгу. На крышке под мутным стеклом плавала белая нить. Обычно рядом с чужим сном нить тянулась к владельцу, дрожала в такт его пульсу и окрашивалась личным следом: запахом квартиры, обрывком голоса, привычным страхом опоздать. Сейчас она лежала неподвижно.

Девочка за окном снова ударила ладонью. Стекло прогнулось внутрь, словно стало тонкой плёнкой.

— Папа, — сказала она.

Трое мужчин в вагоне одновременно подняли головы.

— Я предупреждала, — сказала Ася.

У средней двери женщина всхлипнула и потянулась к кнопке аварийного открывания.

Ася успела перехватить её запястье.

— Там мой двор, — прошептала пассажирка. — Дом с зелёным балконом. Его снесли сорок лет назад.

— Поэтому дверь и нельзя открывать. Сон подбирает место, которому вы поверите.

— А девочка?

— Пока не знаю.

Это было хуже любого успокоительного вранья, но женщина убрала руку. Ася любила людей, способных испугаться точного ответа.

Вагон качнуло. За окнами солнечный двор оборвался, и на миг проступила настоящая улица: чёрные ветви, аптечный крест, патрульная машина Службы. Потом девочка опять побежала рядом. Теперь она держала в руках маленький свёрток.

Регистратор пискнул. Белая нить поднялась и метнулась к водительской кабине.

— Нашла, — сказала Ася.

Водитель даже не обернулся.

— Я не спал.

— Сны иногда выходят позже хозяина. Вы сколько на линии?

— С шести вечера.

— Вчерашнего.

— Сегодняшнего. Не придирайтесь.

До конца смены у него оставалось сорок минут, и он держался за них как за доказательство невиновности. Ася видела таких сотни: если человек способен вести вагон, зашнуровать ботинок и назвать дату, он считает себя бодрствующим. Долг внимания не спрашивает, что человек о себе думает.

Она протянула регистратор через открытую дверь кабины. Нить коснулась рукава водителя — и побелела ещё сильнее.

Никакого личного следа.

— Имя?

— В карточке есть.

— Мне нужно услышать от вас.

— Глеб Нор.

— Возраст?

— Сорок шесть.

— Адрес?

Он назвал улицу и дом без запинки. Ася спросила имя матери, первую профессию, цвет входной двери. Ответы пришли быстро, раздражённо и верно — по крайней мере, так показывал жетон. Контрольные слова совпадали с муниципальной записью.

За окном девочка перестала бежать. Трамвай продолжал двигаться, но она осталась напротив кабины, скользя над рельсами спиной вперёд.

— Папа, посмотри.

Глеб стиснул контроллер.

— У меня нет детей.

Белая нить в регистраторе натянулась до звона.

Ася почувствовала, как по вагону проходит чужая уверенность. Не страх, не сомнение — именно уверенность, гладкая и пустая, как новая табличка на закрытой двери.

— Диспетчер, проверь гражданское состояние Глеба Нора, — сказала она.

— Выездная, у нас утечка третьего класса. Семейные запросы после локализации.

— Проверяй сейчас.

— Основание?

Девочка развернула свёрток. Внутри оказалось не лицо младенца, а круг тёплого света. Вагон наполнился запахом больничного мыла и яблок. Один из мужчин, поднявших голову на слово «папа», согнулся, зажав уши.

— Угроза ложного родства, — ответила Ася. — Если сон раздаст связь пассажирам, получим четырнадцать биографий на одного ребёнка.

В воротнике зашуршало. Диспетчер перестал спорить.

Ася открыла боковую защёлку регистратора. Процедура требовала остановить транспорт, вывести людей и получить согласие владельца. Ничего из этого у неё не было. До критического порога оставалось, по расчётам, семь минут. По тому, как солнечный свет уже проступал сквозь потолочные плафоны, — меньше пяти.

— Глеб, мне нужно ваше разрешение на изъятие остатка.

— Если он мой, забирайте.

— Не условно. Скажите: «Я разрешаю Службе изъять этот сон без права использования».

Он повторил фразу, проглотив последние слова. На крышке регистратора вспыхнула янтарная рамка: согласие принято.

Ася вошла в проход и велела пассажирам закрыть глаза. Потом щёлкнула защёлкой.

Сон не потёк в приёмную камеру, как должен был. Он рванулся сразу весь.

Солнечный двор сложился пополам. Зелёный балкон ударил по крыше вагона. Девочка оказалась внутри — в конце прохода, с босыми ногами на резиновом полу. Её жёлтое платье было мокрым по подолу. Она смотрела не на Глеба, а на Асю.

— Отдай ему утро, — сказала девочка.

Ася подняла регистратор между ними.

— Я не храню утра.

— Вы всё храните.

Пассажиры застонали. Каждый видел сейчас что-то своё, но чужой сон навязывал им одну и ту же потерю. Пожилая женщина звала брата. Мужчина у окна просил кого-то не выключать свет. Водитель молчал.

Ася повернула колёсико допуска до красной черты. Камера могла принять остаток силой, выдрав вместе с ним ближайшую ассоциацию. Поэтому красную черту называли служебной, а не безопасной.

— Смотри на меня, — сказала она девочке.

Та улыбнулась. У неё не было переднего молочного зуба.

Ася вспомнила, как Ян в семь лет прятал выпавший зуб в коробке из-под чая, потому что боялся: если отдаст его ночному существу, утром проснётся другим мальчиком. Воспоминание открылось само, яркое, беззащитное. Сон метнулся к нему.

Ася нажала приём.

Боль была короткой. Не в голове — под языком, будто она забыла важное слово. Девочка, двор, балкон и больничный свет втянулись в серую коробку. Окна трамвая разом почернели. По стеклу пополз обычный ноябрьский дождь.

Регистратор потяжелел на два килограмма.

Пассажиры открывали глаза, ощупывали лица, проверяли сумки. Пожилая женщина у двери обнаружила, что всё ещё держит Асю за рукав, и смущённо отпустила.

— Мы приехали? — спросил кто-то.

— Вернулись, — ответила Ася.

Она присела на ступеньку кабины. В памяти зияло маленькое аккуратное место. Ян, коробка из-под чая, страх — всё осталось. Исчез цвет коробки. Красная черта взяла недорого.

Пока.

— Гражданская запись получена, — сказал диспетчер в воротнике. Голос стал осторожным. — Глеб Нор, брак расторгнут восемь лет назад. Дочь Вера Нор, семь лет. Родилась в городской больнице номер тринадцать. Отец присутствовал при родах.

В кабине заработали дворники. Глеб смотрел прямо перед собой.

— Ошибка, — сказал он.

— Фото открыть?

— Не надо.

— Почему?

— Потому что у меня нет дочери.

Ася положила регистратор ему на колени. Сквозь мутное стекло теперь плыл солнечный двор. У края изображения девочка в жёлтом сидела на корточках и что-то рисовала мелом.

Глеб посмотрел без узнавания.

— Это не мой сон.

— Он отозвался на ваше имя, пульс и контрольную фразу согласия.

— Значит, прибор сломан.

Такой ответ тоже встречался часто. Реальность обвиняли в неисправности, если ремонт казался дешевле правды.

Ася запросила у диспетчера экстренный контакт. Через несколько секунд на её жетоне появилось имя: Нина Нор. Бывшая жена.

— Я ей позвоню, — сказала Ася.

Глеб резко накрыл жетон ладонью.

— Не надо среди ночи тревожить чужого человека.

— Вы помните, как развелись?

— Конечно.

— Из-за чего?

Он убрал руку. За ветровым стеклом горел разрешающий сигнал, но трамвай стоял.

— Не ваше дело.

— Хорошо. Где вы жили вместе?

— На Садовой.

— Как звали её отца?

Глеб открыл рот и замер. Ася видела, как он ищет не имя, а саму полку, на которой оно должно лежать. Полки не было.

Из динамика над кабиной донёсся голос транспортного диспетчера: требование восстановить движение. За вагоном уже собрались две машины и следующий трамвай. Ливень умел терпеть любую тайну ровно до тех пор, пока она не задерживала расписание.

— Я вызову сменщика, — сказала Ася.

— До конечной сорок минут.

— Вы потеряли часть автобиографической памяти.

— Я помню маршрут.

— Маршрут не женился и не держал новорождённую дочь.

Он впервые посмотрел на неё. В его лице не было горя. Нельзя горевать о человеке, существование которого кажется канцелярской ошибкой. Был только гнев работника, которого снимают с линии за чужую неисправность.

— Мне за недоработку кто заплатит?

Вопрос оказался точнее всех приборов.

Ася вызвала сменщика и медицинскую бригаду пробуждения. Потом опечатала регистратор. Для опасного остатка полагался красный ярлык, для спорного владения — синий. Она наклеила оба. На пересечении цветов фамилия Глеба выглядела перечёркнутой.

Пассажиров пересадили в следующий вагон. Пожилая женщина задержалась на выходе.

— А тот двор правда был моим? — спросила она.

— Вашим было узнавание. Двор принадлежал сну.

— Значит, чужое может знать, чего мне не хватает?

— Чужое часто подбирает подходящую дверь.

Женщина кивнула, хотя легче ей не стало, и ушла под дождь.

Медики посадили Глеба в белый фургон. Он всё ещё спорил о сорока минутах и требовал справку для депо. Ася дождалась, пока двери закроются, затем вернулась в патрульную машину.

На экране регистратора мигал отчёт изъятия. В строке «владелец» стояло имя Глеба Нора. В строке «личный след» — ноль. Такое сочетание было невозможно: сон мог потерять хозяина, а человек — память, но между ними всегда оставалась царапина узнавания. Здесь связь сохранилась только в служебных показателях.

Ася раскрыла подробный протокол. Последняя запись появилась за четыре минуты до утечки, когда трамвай пересёк полночную границу участка.

`ОСТАТОК ПРИНЯТ. ОСНОВАНИЕ: ДОБРОВОЛЬНАЯ ПЕРЕДАЧА.`

Ниже стоял номер согласия.

Тот самый, который система присвоила фразе Глеба несколько минут назад.

Ася проверила время ещё раз. Запись утверждала, что он разрешил передать сон до того, как она вошла в вагон и попросила разрешения.

— Диспетчер, подними журнал согласий по этому номеру.

— До утра нельзя? У нас баланс участка вернулся в зелёную зону.

На экране рядом с нулевым личным следом горела аккуратная зелёная отметка. С точки зрения города происшествие закончилось хорошо.

Ася сняла копию протокола на личную служебную пластину.

— До утра запись успеет стать правильной, — сказала она. — Поднимай сейчас.

Глава 2. Смена считается согласием

Журнал согласий находился на четвёртом этаже Управления бодрствования, за дверью без ручки.

Ася приложила жетон. Дверь не открылась.

— Запрос существует, — сообщил спокойный голос из стены. — Необходимость доступа отсутствует.

— Это новое определение отказа?

— Отказ не зарегистрирован.

— Тогда зарегистрируй необходимость.

— Необходимость не подтверждена.

После трёх ночи городские системы становились особенно похожи на людей, которым поручили никого не пускать и запретили произносить слово «нет».

Ася прислонила опечатанный регистратор к считывателю. За мутным стеклом девочка рисовала мелом на солнечном асфальте. Белые линии складывались в трамвайные рельсы.

— Вещественный остаток связан с номером согласия, появившимся до волеизъявления владельца. Подтверждение — протокол изъятия, моя служебная запись и четырнадцать свидетелей.

Стена задумалась.

— Необходимость подтверждена частично.

Дверь отъехала на ширину ладони.

Ася протиснулась боком, прижимая регистратор к груди. Если аттестационная комиссия спросит, почему она нарушила рекомендацию не входить в частично открытые двери, можно будет честно ответить: потому что полностью открытых Служба почти не оставляла.

За дверью тянулся зал с низким потолком. Стеллажей здесь не было. На чёрном полу светились тысячи тонких строк, и каждая уходила вдаль, как разметка ночного шоссе. Согласия хранились не документами, а маршрутами: кто, когда, на какой срок и к какому последствию разрешил провести свой сон.

У входа сидел дежурный архивист. На столе перед ним остывал суп в банке.

— Рем? — спросил он, не поднимая глаз. — Выездной контроль сюда не ходит.

— Теперь ходит.

— Тогда суп надо приносить на двоих.

Он представился Климом и всё-таки посмотрел на неё. Лицо у него было молодое, а голос — старческий, будто каждую фразу он сначала доставал с дальней полки. Ася назвала номер.

Клим дважды набрал его на стеклянной пластине.

— Номер действующий. Подпись подтверждена. Отзыв отсутствует.

— Время создания?

— Ноль часов четырнадцать минут.

— Глеб Нор произнёс формулу в час сорок две.

— Значит, это не та формула.

Клим повёл пальцем, и одна из светящихся строк поднялась с пола. На ней возникли фамилия Глеба, табельный номер, маршрут и зелёная печать транспортного управления.

— Основание: продолжение обязательной смены после расчётной границы сна, — прочитал он. — Приложение двенадцать, автоматическое продление.

— Продление чего?

— Согласия.

— Какого согласия?

Клим приблизил строку. Текст размножился мелкими примечаниями. Некоторые были такими бледными, что их можно было увидеть только сбоку.

— Первичного, при трудоустройстве.

— Он разрешил изымать сон, когда поступил в депо?

— Нет. Он подтвердил ознакомление с режимом ночных рисков.

— Это разные вещи.

— В основном тексте — да.

Клим коснулся самого бледного примечания. Оно выросло на всю стену:

`ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСПОЛНЕНИЯ СЛУЖЕБНЫХ ОБЯЗАННОСТЕЙ ПОСЛЕ НАСТУПЛЕНИЯ РАСЧЁТНОЙ ГРАНИЦЫ СНА СЧИТАЕТСЯ ВРЕМЕННЫМ СОГЛАСИЕМ НА КОРРЕКЦИЮ И ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ОБРАЗНОГО ОСТАТКА В ОБЪЁМЕ, НЕОБХОДИМОМ ДЛЯ СОХРАНЕНИЯ БЕЗОПАСНОГО БОДРСТВОВАНИЯ.`

— Кто читает это при трудоустройстве? — спросила Ася.

— Журнал.

— Человек, Клим.

— Люди ставят отметку под основным текстом. Приложения присоединяются по должности.

Ася перечитала оговорку. В ней не было слов «память», «изъятие» или «Ночной фонд». Коррекция могла означать чашку кофе. Образный остаток звучал как мусор, который всё равно выбросят. А выражение «считается согласием» превращало присутствие на работе в ответ на вопрос, которого никто не задавал.

— Покажи, сколько таких продлений было сегодня.

Клим замер.

— Ваш доступ подтверждён к одному номеру.

— Я расследую источник утечки.

— Источник относится к балансу, не к согласию.

— Сон Глеба уже приняли по этому основанию, но он остался в вагоне без личного следа. Значит, процедура отделила ресурс от человека не полностью. Мне нужен масштаб, чтобы оценить риск повторения.

Клим посмотрел на суп, потом на закрытую дверь.

— Масштаб не доказывает причину.

— Зато один случай помогает назвать случайностью.

Он вздохнул и положил ладонь на пол. Светящиеся линии дрогнули. Зал оказался не комнатой, а картой всего ночного Ливня. От транспортных депо, больниц, котельных, складов и диспетчерских к центру тянулись зелёные маршруты согласий.

Сотни.

Потом Ася поняла, что видит только текущий час. За каждой яркой линией лежали десятки погасших.

— Три тысячи восемьсот шестьдесят два автоматических продления с полуночи, — сказал Клим. — Обычная сезонная нагрузка.

— Сколько личных подтверждений?

— Двадцать семь.

Регистратор в руках Аси шевельнулся. Девочка за стеклом стёрла ладонью нарисованные рельсы и начала выводить круг.

— Мне нужна копия приложения и сводка.

— Копирование ограничено Управлением.

— Тогда вызови того, кто ограничил.

— Уже.

За спиной открылась дверь. На этот раз полностью.

Илья Тарн вошёл без пальто, в белой рубашке с закатанными рукавами. Начальник Управления бодрствования не выглядел человеком, которого подняли среди ночи: ни складки на щеке, ни неверного шага. Про него говорили, что он спит по двадцать минут и никогда не видит снов. Ася считала вторую половину слуха рекламой первой.

— Инспектор Рем, — сказал он. — Вы нашли оговорку.

Не «что случилось» и не «почему вы здесь». Он знал.

— Она не была спрятана, полагаю?

— Приложение зарегистрировано, прошло правовую проверку и доступно профсоюзным представителям.

— А водителю?

— Через представителя.

— Глеб Нор не помнит рождения дочери.

Тарн посмотрел на регистратор. Девочка прекратила рисовать.

— Он жив? — спросил он.

— Да.

— Пассажиры?

— Не пострадали.

— Транспортное движение восстановлено?

— Через двенадцать минут.

— Тогда ваша работа выполнена хорошо.

— Его память не считает работу выполненной.

— Память ничего не считает. Это наше удобное название для связи между событиями и человеком. Связи иногда рвутся при долге внимания, даже без коррекции.

— Вы хотите назвать совпадением автоматическое согласие, нулевой личный след и потерю семейного воспоминания?

— Я хочу не называть причиной то, что пока является соседством.

Он говорил без нажима, и от этого спор становился опаснее. Тарн не отрицал факты. Он расставлял их достаточно далеко друг от друга, чтобы между ними исчезла дорога.

Ася указала на карту.

— Три тысячи восемьсот шестьдесят два человека согласились за один час, просто не уйдя с работы.

— Они обеспечивают больницы, транспорт, тепло и связь. После полуночи долг внимания растёт нелинейно. Если его не гасить, ошибки перестают быть личными.

— Тогда скажите им цену.

— Цена указана в оценке профессионального риска.

— «Использование образного остатка» — это не «вы можете забыть собственного ребёнка».

На лице Тарна впервые что-то изменилось. Не вина — усталость, слишком старая для этой ночи.

— Если каждому водителю сообщить худшее возможное последствие перед выходом на линию, половина не выйдет.

— Возможно, это и будет ответ.

— А вторая половина повезёт в больницы первую. Вы предлагаете честность как бесплатную процедуру. Она тоже распределяет риск.

— Скрытность не перестаёт быть выбором только потому, что транспорт приходит вовремя.

Тарн подошёл к карте и погасил несколько линий. На их месте вспыхнули красные точки: две операционные, насосная станция, узел управления железнодорожными стрелками.

— Эти люди сейчас не ошибаются благодаря коррекции. Не в теории. В эту минуту. Оговорка появилась после Сонного утра, когда дежурные начали массово отказываться от переноса уже во время аварии. Город получил право защищать тех, кто зависит от их бодрствования.

— Город получил право считать молчание согласием.

— Только продолжение смены.

— Человек не может уйти из кабины посреди маршрута.

— Именно поэтому его бодрствование перестаёт быть только частным делом.

Клим тихо закрыл банку с супом. Ни Ася, ни Тарн на него не посмотрели.

— Я оформляю спор по процедуре, — сказала Ася. — Изъятие Глеба Нора, время регистрации, утрата памяти. И запрашиваю аудит автоматических продлений за девять ночей до Перевода часов.

— Это повлияет на вашу аттестацию.

— Потому что я нашла нарушение?

— Потому что вы называете нарушением действующий порядок до установления причины.

Ася знала таблицу баллов. Неподтверждённый спор снимал два. Превышение доступа — ещё один. До руководящей аттестации ей не хватало как раз трёх.

— Тогда причина обойдётся мне дешевле, чем Глебу.

Тарн протянул руку к регистратору.

— Остаток должен перейти в центральное хранилище.

— Он вещественное доказательство выездного контроля.

— Он нестабилен.

— Поэтому останется у меня до первичного разбора.

Девочка за стеклом подняла голову. На нарисованном круге появились короткие лучи, и Ася поняла: это не солнце. Это циферблат без стрелок.

Тарн убрал руку.

— До шести утра, инспектор. Потом передадите его независимо от результата.

— Если результат не потребует оставить.

— В шесть город проснётся. Требования бодрствования меняются не по результатам вашего расследования.

Он ушёл так же спокойно, как вошёл.

Клим дождался, пока дверь закроется, и вывел сводку на личную пластину Аси.

— Вы только что нарушили ограничение копирования, — сказала она.

— Нет. Я исполнил автоматическое приложение к вашему запросу. Продолжение расследования после предупреждения считается временным согласием Управления на передачу необходимых данных.

Ася посмотрела на него.

— Такого приложения нет.

— Теперь вы понимаете принцип.

На пластине раскрылась таблица. Три тысячи восемьсот шестьдесят две строки. В каждой стояла зелёная отметка формальной безупречности. В графе личного подтверждения почти везде был ноль.

А в графе профессии повторялись одни и те же слова: водитель, медсестра, диспетчер, кочегар, охранник, уборщица.

Не люди, которые выбрали отдать сон.

Люди, которым смена не оставила способа сказать нет.