Buch lesen: "Слеза Осириса"
Глава 1. Рождённая из слезы
Я родилась в ту ночь, когда Нил перестал течь, а луна раскололась на две половины — одна упала в Дельту, другая застряла меж рогов Хатора. Мать моя, Исида, сидела на корточках у деревянного сундука, в котором спал мой отец, и плакала так тихо, что даже шакалы Анубиса не слышали её слёз. Но одна слеза сорвалась с её ресниц и упала прямо на посиневшие губы Осириса. И из этой слезы, из молчаливого поцелуя смерти и любви, я шагнула в мир — без крика, без первого вздоха, просто как тень тени.
Мать назвала меня Хенут-Именти — «Владычица Запада», хотя Запад не ждал меня. Запад ждал отца.
Я не плакала в день рождения. Я улыбнулась, и от моей улыбки потускнело золото на посмертной маске Осириса. Исида взяла меня на руки, прижала к груди, где ещё не зажила рана, и прошептала:
— Ты не богиня. Ты — сожаление богов. Живи там, где тебя не увидят.
Она спрятала меня в зарослях папируса, в «Гнезде плача» — там, где когда-то прятала Гора. Но Гор пил молоко, а я пила лунный свет, процеженный сквозь листья. Гор учился сражаться, а я училась молчать.
* * *
Первое, что я запомнила, — это звук собственного отсутствия. Когда я шла по воде, вода не расступалась. Когда я касалась цветка лотоса, он не раскрывался, но и не вял. Я была слишком слабой для благословения и слишком сильной для проклятия. Жрецы, случайно видевшие меня в зарослях, падали ниц, но не от страха — от недоумения. Они не могли понять, кто я. Богиня? Призрак? Ошибка писца, переписавшего «Тексты пирамид» не той тушью?
Только мать знала правду. Она приходила ко мне каждую ночь, превратившись в коршуна, и садилась на верхушку самого высокого папируса. Её тень падала на моё лицо, и в этой тени я видела отца — его профиль, его сломанную корону, его руки, сложенные на груди крест-накрест.
— Ты должна вырасти быстрее, чем Гор, — говорила Исида. — Ему нужны века, чтобы победить Сета. Тебе нужна только одна ночь.
— Какая ночь, мама?
— Ночь, когда ты поймёшь, что твоя сила — не в ударе меча. Твоя сила — в ударе сердца. В том ударе, который пропустили.
Я не поняла тогда. Я была ребёнком, чьи игрушки — черепки каноп, чья колыбель — папирусный плот, уплывающий в никуда.
* * *
Сет нашёл меня на восьмой год моего детства — хотя годы эти текли не как у людей. Один мой день исчислялся десятилетиями смертных; один мой месяц был словно век храма, который строится и рассыпается в песок.
Он пришёл не как бог бури — а как усталый путник, чья обувь полна песка. Красный, как ожог, с глазами, в которых застыло недоумение: зачем он убил брата, если брат всё равно продолжает рождаться в каждой слезе?
— Ты пахнешь им, — сказал Сет, садясь напротив меня на корточки. — Им и ею. И ещё чем-то третьим. Чем-то, чего нет в нашем круге.
— Мной, — ответила я. — Тем, кого не должно было быть.
Он засмеялся, и от его смеха засохли все папирусы в радиусе ста локтей. Но я не испугалась. Я была дочерью мёртвого бога. Что может сделать мне бог живых?
