Buch lesen: "Сказ о Хоси-химэ"
«Сказ о Хоси»
Неведомо, при каком микадо1 это было, но было то в далёкую старину.
В озарённым лунным светом саду сплошь опадали цветы. Над ручейками горели огни светляков, качались зажжённые фонари на слабом ветерке, разносящем томительно-сладостные ароматы курений; с ними смешивалось неповторимое благоухание опадающих вишен. Трепетная тишь чуть разбавлялась плеском воды в колодце цукобай и пением цикад в зарослях мальв. Подавно стихли звучанья струн цитры, опустели чарки от вина, и закончились стихи; таковой была ночь после гостей. Право, особым унынием отличался сад южных покоев дворца, и обитатель его – старец, охваченный всевозможными недугами, по имени Такаиэ-сама – печально глядел на лунный лик. Человек он был возвышенных мыслей: обладал немалыми дарованиями в поэзии и музыке, созерцал вишнёвые цветы на Второй луне2, слагал стихи и спокойно принимал одиночество. На сей раз, спровадив гостей, что пожаловали к нему на чай, он вновь предался печальным раздумьям.
Цветы, осыпаясь с веток, кружились в воздухе, стлалась ночная дымка, окутывающая сад прохладной мглой, и уносясь мыслями в прошлое, Такаиэ-сама сидел возле галереи, с усталью глядя на осенённый туманом сад. Его умиротворение в одночасье нарушил знакомый голос – к покоям возвратился один из гостей, оставивший по нечаянности свой благоуханный веер, исписанный стихами. Сорвав на ходу ветвь вишни и цветок белой мальвы, гость явился к Такаиэ-сама с извинениями за беспокойство. Ни сказав ни слова, старец отдал молодому господину его забытый веер, и едва гость поспешил покинуть сад, как вдруг угадал в выражении хозяина тихую печаль.
– Вы так долго устремляете взор к лунному лику3… – проговорил он с сочувствием. – И в глазах ваших покоится какая-то неизъяснимая тоска. Отчего вы так печальны, Такаиэ-сама?
– Звёзд на небе сказочная россыпь, но ни одна не падает, – туманно ответил Такаиэ-сама. – Быть может, однажды что-то сильно их напугало, и поныне держатся они на ночном небе, точно боясь с него сойти?
– Уж мне не знать…
– И мне, к несчастию, также. Все мы словно былинки под каплями рос; мы невольники предназначения, всё, что остаётся нам – смиряться под бурями, какими бы ни были они. Путём невмешательства в естественный порядок вещей мы дозволяем судьбе вести нас с гармонии и спокойствию. Мои разумения оспоримы, но думается мне, действовать вперекор судьбе – бессмысленно, покуда она прокладывает нам пути к будущему и властвует нашими деяниями, подчас всё же принося нам довольство.
Гость призадумался.
– Но что же тогда вершит деяния человека в бренном мире? Воля богов, единый устав или невидимая ниточка выдуманной судьбы? Когда несчастливы, мы говорим: «таково предопределение моё» и сидим, покорно ожидая воли всевышних. Длань божья указывает нам на путь истинный, и мы следуем, отдавая забвению собственные чаяния. А судьба, мы знаем, не всегда радеет за нас, не всегда нас жалеет, отчего смертные и склоняются под нею, точно под хлыстом, страшась несчастия. Разве не мы вершим свои судьбы, Такаиэ-сама?
Старец опечаленно поник; будто вспомнив о чём-то. Гость в конце концов подумал: «Правду о нём молвят: чудно́й старец. Столько о нём только историй сказывают…». Слыхал как-то гость от придворных, якобы Такаиэ-сама однажды «поймал звезду с неба». Так уж исстари повелось: люди чаще всего злословят о том, что их меньше всего касается, и небылицам многим суждено превратиться в быль. Но верить подобному было безрассудно.
– Неужели так безрадостна ваша жизнь, – осведомился молодой господин, – что каждый день вы прозябаете в ожидании ночи, и под покровом сумерек предаётесь всякий раз подобного рода философствованиям? – с сожалением вопросил гость, а сам подумал: «Одиночество поистине сковывает людей извечными цепями горя. Как жаль господина; ведь слыл он в молодости самим хисанги4 при дворе, и многое было ему подвластно. Что же, отныне он совсем один? Ни детей, ни внуков… Как же так можно: оставить после себя пустой дом?»
– Недолго осталось мне доживать, – вздохнул Такаиэ-сама. – На старости лет ненароком припоминаются былые несчастья, притупляют они иные чувства. Вы уж не серчайте на меня за столь тоскливую беседу. При звёздах во мне вечно просыпаются волнения и печали. Таково оно – старческое бездолье.
– Досадно, но… Быть может, вы поведаете мне о горестях, что одолевают вас «при звёздах»? В моём имении все слуги, обуреваемые негожими чувствами, все являются ко мне за духовной поддержкой. Я всё-таки не имею обыкновения судить о людях по слухам, потому расскажите мне обо всём сами, без околичностей. Я выслушаю вас с должным почтением. Пусть это будет моей благодарностью вам за тёплый приём.
Старец печально улыбнулся и произнёс с очарованием:
– Так вот слушайте, однажды я поймал звезду, упавшую с неба.
***
Ночная дымка спустилась с отрогов к деревенским полям, устланным росами. В горной глубине, лишь ветер налетал, шуршали листья бамбука в роще, улетали они вместе с ветром вдаль и вскоре падали наземь, осыпая собою замшелые изгороди сельских огородов. Уже вовсю собирали урожай: тыквы-кабоча, виноград, дыни, зелёный чай, растущий за горами, рис; и ступали на порог прохладные ночи, ступала осень.
По тропе, что вилась по склону средь диких порослей бурьяна и горькой полыни, шёл, взвалив на плечи корзинку с хворостом, усталый крестьянин, дровосек и собиратель чая Такаиэ-сама5, прозванный таковым за свои злободневные труженичества. Ещё молодой, он, однако, трудился денно и нощно; про таких молвят: «Уходит при рассветной звезде, приходит – при ночной». В деревне, примостившейся за множеством рощ и лесов, его почитали за трудолюбие и доброту, хотя бывало, право, некоторые чуждались его строгого нрава. Тем не менее, в помощи Такаиэ-сама никому никогда не смел отказать, посему и обращались к нему с почтением на «сама», отдавая справедливую дань его стараниям. Старик-отец его давно занемог, растерял всякую мочь, и всё, что оставалось делать Такаиэ-сама – так это трудиться. Ни дня без испарины, ни дня без мозолей на руках! Порой он сетовал, отчаявшись из-за усталости, и роптал на весь мир людской, обвиняя судьбу за то, что наградила его непосильным трудом и не дала продыху. Но вскоре даже такие досадные мысли покидали его, и он вздыхал, раздумывая: «Нет, мне не от чего печалиться. Конечно, наша жизнь полна различных превратностей, оттого мы и ропщем на богов и будд, подчас полагая, что несчастья снисходят на нас в воздаяние за грехи в прежних рождениях. Однако полагать так неблагоразумно; это точно пустословное оправдание, которым мы прикрываемся, когда полны лености и нежелания меняться, находить решения трудностей, преодолевать их. Всякий прямой и крепкий бамбук в одночасье склонится под ветром, поломаются его стебли, а человек?» Находя в себе новые силы, Такаиэ-сама вновь и вновь уходил трудиться за горы, и даже в столь однообразных днях угадывались маленькие радости, которым он, однако, придавал огромное значение.
В тот вечер даже холодная роса казалась ему необыкновенно очаровательной. На пути встретилась ему, было, водяная мельница, колесо которой обросло подавно лесными мхами, и соломенный домик возле неё. Бежала ручьями вода с родника, и плеск её тихий лился в созвучье с шёпотом лесных трав. Прикрывая тяжёлые веки от усталости, слушая шорох листьев, умиленно шептал Такаиэ-сама какие-то старые песни и срывал на ходу былинки. Вдруг… почудилось ему, будто из зарослей диких трав льётся чей-то плач. Пригляделся он, как расступились перед ним бурьяны, будто Человек Небес потянул за ниточки, и видит: укутанный большими листьями лопухов, младенец лежит, не пойми откуда взявшийся. Плачет, а падают на его лопуховое ложе капельки ночной росы; падают на щёчки и сливаются со слезами. Такаиэ-сама растерянно огляделся: никого нет; лишь пели осенние цикады у водяной мельницы в глуши, и бродил по лугам колдующий ветер. Удивившись, Такаиэ-сама тем не менее нисколько не испугался. «Кем бы ни был сей безответственный попечитель, – только подумал он, – негоже оставлять младенца здесь в холоде да сумраке». И после этого он решил взять малютку с собою, к себе домой.
Дом Такаиэ-сама стоял именно в том месте, где тропы, ведущие к бамбуковой роще, ныряли в небольшую низину, окаймлённую со всех сторон зарослями папоротников, и где проходил подле неё ручей, что брал своё начало издали, с горных лесов. Пройдя бамбуковую рощу, пришёл наконец Такаиэ-сама с младенцем, укутанным большими листьями лопухов, к родной тростниковой изгороди; за нею стоял скромный деревенский домик с галереей и огородом. Буйные стебли полыни тянулись вверх, чуть ли перерастая соломенную стреху, сверчки стрекотали в кустах хмеля, и старый колодец стоял за изгородью, за которой уж разрасталась обитель лесного братства: буки, дубы, ивы, что спускались до камышового болота. По здешним тропинкам всегда бегали, собирая грибы и валежники, деревенские ребятишки; они нередко заглядывали домой к дедушке, отцу Такаиэ-сама, и тот угощал их похлёбкой, за что сын его вечно ругал. Ох, как нелегко было для Такаиэ-сама присматривать и за привольными мальчиками, и за отцом, и за домом, чтоб не зарастал огород крапивой! Ныне же он вновь обрёк себя на подобного рода мучения, и было бы просто увернуться от забот, но сердце, столь тёплое и доброе, не дозволяло ему не внять беде ближнего и пройти её стороною.
Придя домой, Такаиэ-сама искупал младенца в тёплой воде, укутал в мягкую простынку и, прижав к сердцу, постарался хоть как-нибудь да успокоить его. Однако слёзы дитя лились неустанно, и не ведал Такаиэ-сама, что делать. Отчаявшись, он поручил малютку заботам отца-старика, а сам побежал стремглав вновь за бамбуковую рощу, к остальному селению, где жила его давняя подруга о-Тиё со своей семьёй. В свой черёд о-Тиё попросила матушку сцедить немного молока для младенца, найденного Такаиэ-сама, и вместе с ним отправилась покормить найденыша. Стали они вдвоём заботиться о малютке и вскоре разузнали – это была девочка.
«Так она, должно быть, маленькая звезда, – догадался старик-отец. – Перед осенью всегда идут яркие звездопады, должно быть, одна звёздочка всё же не удержалась на небе. Диво, да тебя, Такаиэ, сами боги одарили столь чудесной заботою – заботою о дитя».
Впрочем, оставить её он не мог. Малу-помалу пришлось Такаиэ-сама растить своё названое дитя. Отныне он совсем не знал покоя: утром собирал он чай с рисом за горами; днём рубил лес и бамбуки в роще; а вечером, придя домой, плёл он корзинки из стеблей, варил рисовые каши и, отвлекаясь, осыпал заботами девочку-крошку. Были и более спокойные времена; зимою он всецело посвящал себя ей: и кормил, и грел, и одевал, и играл с нею, сам забавляясь. На чай к ним нередко приходила и о-Тиё со своею заботой, и стала она вскоре для девочки словно старшая сестрица. Хорошо, что люди в деревне – все души не чаяли в Такаиэ-сама и охотно помогали ему с воспитанием. Деревенские девочки приносили ей свои старые куклы, мальчишки – лягушек и жуков, после чего прогонял их Такаиэ-сама прочь, а остальные присматривали за крошкой, пока отец её трудился за горами. Приходил он, было, утомлённый и, измученный, садился отдыхать у сада, парить ноги в чане с горячей водою, а девочка тут как тут. Подносит ему горсточки гороха, семечки подсолнуха или цветы тыквы-горлянки. В те милые мгновенья Такаиэ-сама поистине считал её даром богов.
На заре Такаиэ-сама вновь собирался уходить собирать чай за горы, но девочка не пускала: запрыгивала в плетеную корзинку за спину, и делай, что хочешь. Приходилось брать её с собою на плантации. Весь путь пела крошка какие-то песенки, услышанные из уст деревенских мальчишек, и улыбаясь, срывала гроздья лисьего винограда, цветущего навесами над головою. А на чайной плантации бегала от луга к лугу и крошила по земле сорванные листья чая. Все труженицы смеялись над нею и без устали твердили Такаиэ-сама: «Какая расчудесная девочка у тебя растёт, господин. Гляжу на неё, и на душе тепло. Красавицей станет, как небесная фея».
