Buch lesen: "Семь недель до смерти"

Глава 1

Весна 1238 года запоздала, снег лежал тяжёлым, грязным покровом, на полях Русской земли, местами, оседая под копытами, местами, превращаясь в ледяную корку, что трещала под сапогами. Холодный воздух резал лёгкие, пах сырой землёй, конским потом и дымом далёких пожарищ — Владимира, Суздаля, Торжка, павших этой зимой. Над полями стояла молчаливая, колючая сырость, от которой ныли старые раны и гудели тетивы в намокших колчанах.

Тридцать тысяч воинов Бату хана растянулись тёмной лентой по весенним пашням. Многие уже погибли под стенами русских городов, другие остались в заснеженных степях, часть ушла с погоней, за князем Ярославом. Но даже того, что осталось, хватало, чтобы сокрушить любое сопротивление. Кони фыркали, сбрасывая снег с грив, телеги с камнеметными машинами вязли в раскисшей колее, но войско шло неумолимо на восток.

Впереди, за лесистой грядой, шумела, вскрытая льдом, река Жиздра. За ней, открытые дороги для татар обратно в степь. Переправа ждала. Бату смотрел на силуэты людей, мелькающих вдоль стены, и понимал: переправиться, пока стоит город, не выйдет.

— Сколько дней? — спросил он, не оборачиваясь. Голос его был тих, но слышали все, стоявшие рядом.

— Неделя, хан. Они малочисленны, город невелик, — ответил Субедей, старый советник, помнивший ещё Тимуджина.Бату кивнул, ветер донёс до него глухой удар колокола.

— Тогда начнём, — сказал он.

Монгольский лагерь раскинулся на левом берегу Жиздры. Над станом тянулся дым костров, скрипели телеги, ржали кони, слышался стук топоров — воины готовились к штурму. Ворон сел на сухую сосну, что росла на пригорке у самого стана. Птица была старой, одно крыло чуть висело, на лапе не хватало когтя, а вокруг глаз залысины, это знак, что птица прожила много лет. Он не каркал, только смотрел. Чёрные бусины глаз фиксировали каждое движение внизу, как разбивают лагерь татары, как гонят пленных к реке за водой, как выгружают из телег деревянные балки и канаты. Ворон знал этот запах, запах осады. Он чувствовал его под Торжком, под Черниговом, под Владимиром. Там, где собирались такие люди в меховых шапках с золотыми нашивками, через несколько недель воронам доставалось много еды. Пока же, лагерь только обрастал дымом костров, шумом голосов и стуком топоров.

В самом центре стана, в большой ханской юрте, сидел Бату, поджав под себя ноги. Перед ним, на земле была расстелена карта, из выделанной кожи, на которой, тушью, нанесены реки, леса, города. Рядом лежали деревянные плашки, по ним считали тумены, дни, потери. В юрте сидели пятеро. Бату, тридцати трёх лет от роду, с лицом, ещё не тронутым старостью, но уже знающим цену власти. Субедей-багатур, старик за шестьдесят, с лицом похожим на смятую кожу, с ясными глазами. Два нойона, командующие туменами. И китайский инженер, пленённый под Цзинь, по имени Ли Вэй, с тонкими пальцами человека, привыкшего к чертежам, а не к луку.

— Стены низкие, — сказал первый нойон, разворачивая свиток с зарисовками, — деревянные, с земляным валом. Высота примерно в четыре роста человека. Башни редкие но есть деревянный навес. Город мал, тысячи две воинов, не более.

— Река? — спросил Бату.

— Река вскрылась, лёд идёт. Переправа невозможна без мостов. Город на высоком берегу, снизу не взять.

Бату кивнул, перевёл взгляд на Субедея. Старик молчал, перебирая чётки из волчьих зубов.

— Семь дней, — повторил Бату свой вопрос — Ты уверен, что семь дней?

— Я сказал, если не будет сопротивления, — тихо ответил Субедей.

— Но этот город уже показывает зубы. Вчера их вылазка — двадцать всадников, сожгли две башни, что мы начали строить. Убили многих наших воинов. Они не боятся.

— Они отчаянные, — фыркнул второй нойон. — Или слишком глупые.

— Или обречённые, — сказал Субедей. — А это опаснее всего.

Наступила тишина, за шатром слышался стук топоров, ржание коней, крики на десятке языков, монгольском, тюркском, цинском, русском. Ли Вэй кашлянул, привлекая к себе внимание. Через переводчика он сказал...

— Как только привезут стенобитные орудия, город падёт. — Бату сжал челюсти, но промолчал.

— И ещё, — добавил Субедей, поднимая палец. — Разведка. Нам нужно знать, где слабое место. Не в стенах, а в людях. Кто командует? Есть ли раскол? Голод? Болезнь? Завтра пошлю людей ближе к стенам. Пусть посмотрят.

— Они увидят, — возразил нойон.

— Пусть видят, — сказал Субедей. — Мне нужно, чтобы они считали. Сколько стрел выпускают. Как часто меняются караулы. Где носят воду. Где хоронят мёртвых. Война — это не только мечи. Это счёт.

Бату кивнул, он ценил Субедея за это — старик воевал так много, что знал абсолютно всё.

— Идите, — сказал хан. — Завтра начнётся настоящий штурм.

Один за другим, нойоны покинули юрту. Субедей задержался у выхода и посмотрел на небо, где кружил ворон.

— Птица смерти, — пробормотал переводчик рядом. Субедей покачал головой.

— Нет. Птица памяти. Она помнит, кто умер. И расскажет тем, кто придёт после нас.

Он достал из-за пазухи кусок вяленого мяса, бросил вверх. Птица сделала круг, спикировала, схватила добычу и улетела к лесу.

— Странный ты, старик, — сказал Бату, выйдя следом.

— Я наблюдаю, хан. За облаками, течением рек, поведением врага. Всё связано. Ворон не прилетает туда, где не будет падали. Если он кружит над городом — город умрёт. Вопрос когда.

— А если город выживет?

Субедей усмехнулся.

— Тогда ворон улетит. И это тоже будет знаком.

Он помолчал, глядя на стены Козельска, видневшиеся за рекой.

— Этот город... в нём что-то есть. Не сила, а упрямство. А упрямство опаснее силы. Силу можно сломить. Упрямство — только уничтожить.

— Мы уничтожим, — сказал Бату.

— Да, — кивнул Субедей. — Но цена... Хан. Я чувствую, мы потеряем здесь многое.

Бату нахмурился.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что ворон уже здесь. А мы ещё не начали стрелять.

А на сосне всё ещё сидел ворон, сжимая в клюве кусок мяса. Он не улетал. Наблюдал, как люди внизу расходятся по шатрам, как разжигают огни, как вытаскивают из телег странные деревянные конструкции с канатами и корзинами.Ворон не знал слов «требушет», «осада», «тактика». Он знал другое: здесь будет много мёртвых. Ворон каркнул — один раз, хрипло — и полетел вслед за войском.

А следом за этим войском по русской земле уже тянулись дым, голод и смерть. Под копытами степняков исчезали деревни, дороги и человеческие жизни. Этому учил Тимуджин, это повторяли нойоны, этим жили поколения степняков. Земля за спиной должна гореть, оставляя за собой только пепел. Деревни падали одна за другой. Жедрино, Сосенка, Вырково. Имена, что ещё вчера звучали среди живых, теперь стали пеплом на ветру. Степные воины не боялись огня, они боялись тишины между приказами. В шатре Гуюка, внука Угэдэя, горела не одна свеча, а три. Рядом сидел Бури, внук Чагатая, с лицом, всегда готовым к усмешке. И Мунке, сын Толуя, молчаливый, как камень в реке. Они были старше Бату по крови, по праву старшинства. По закону Ясы, Бату командовал, но лишь потому, что Джучи, лично назначил его, а хан Каракорума доверил ему знамя. Для них он был не повелителем. Он был младшим братом, получившим чужую славу.

— Чего мы ждём? — шептал Гуюк, водя пальцем по выделанной коже карты. — Бату пишет в ставку, что город «крепкий». Слабый он, и неумный. Или ждёт, пока мы сгниём в грязи?

Бури кивнул, подливая кумыса в чашу.

— Письмо уже в пути. Через ям. Три смены лошадей. Угэдэй узнает, что Бату держит тумены у реки, пока весна уходит. Что он не смеет брать стены, потому что боится потерь. Что улус Джучи не умеет побеждать без крови.

Мунке молчал, но не остановил. В степи молчание, это тоже голос. Но письмо не дошло до Джучи. Его перехватили на третьей смене. Не случайно. У Бату, были глаза везде, в обозе, в кочевьях, в шатрах старших нойонов, среди переводчиков и писцов. Письмо принесли ему на ладони, свёрнутое в трубку, перевязанное шёлком, запечатанное воском с печатью. Бату прочитал, его губы сжались. В письме не было оскорблений, только цифры, дни и потери. И одна фраза, выведенная чётким, холодным почерком: «Хан теряет время. Пора сменить руку, что держит власть». Автор письма, был младший нойон по имени Тогон, командир, племянник одного из советников улуса Чагатая. Бату не стал звать всех. Позвал только личную стражу.

— Ты писал Угэдэю? — спросил Бату. Голос ровный, без угрозы. Тогон побледнел. Но не опустил глаза.

— Я писал правду, хан.

— Правда не пишется в темноте. Она не бежит от глаз. Она стоит перед ханом. А ты всадил мне нож в спину. Привяжите. К двум коням. Пусть степь сама рассудит.

Привязав Тогона за запястья и щиколотки, к двум боевым жеребцам. Бату дал знак. Коней ударили нагайками, и они рванули в разные стороны. Тело не сразу поддалось, сначала был хруст суставов. Потом разрыв конечностей, кровь не брызнула, она потекла, впитываясь в мерзлую землю, смешиваясь с пеплом, с золой костровища, с талым снегом. Бату смотрел, с жестокостью и расчётом. Яса не прощает колебаний. А колебание, это первое семя развала. В поле, перед врагом, перед стеной, которая скоро падёт, предательство хуже тысячи стрел. Гуюк и Бури узнали о казни Тогона к вечеру. Пришли к Бату, с поклоном. Бату не принял их в своем шатре, вышел гордо к огню, где поджёг письмо.

— Войско идёт вперёд, — сказал он, не поднимая глаз. — Не назад. Кто шепчется в тёмных углах, предатель.

Они отступили, потому что испугались. Потому что поняли, Бату не боится крови и казнит любого, кто его предал.Мунке остался последним, он посмотрел на пепел, потом на хана.

— Ты знаешь, что Угэдэй всё равно узнает, — тихо сказал он.

— Пусть узнает, — ответил Бату. — Но узнает от меня.

Бату вернулся в шатёр, положил руку на карту. Провёл пальцем от Жиздры до Чернигова. Затем вернулся к Козельску.

— Только время, — прошептал он про себя. А за рекой ещё стоял Козельск. Люди там пока жили как прежде, не зная, что смерть уже пришла.

Глава 2

Козельск жил своей обычной жизнью. Жители Козельска просыпались рано. Едва серело небо, как над городом уже тянулся дым из печных труб. Бабы шли к колодцам с вёдрами, переругивались спросонья. Хлопали калитки, скрипели ворота, мычала скотина в хлевах. Мальчишки с палками носились по улице, колотили друг друга, как на настоящем бою, и тут же получали окрик из сеней. Снег с крыш таял и капал. Под ногами чавкало. Под заборами копались куры. Возле одной из изб, старик чинил колесо, ругаясь сквозь зубы на размокшую древесину. Из переулка выбежал пёс, встряхнулся, обрызгал грязью мальчишек и снова юркнул под телегу. В кузницах уже гремели молоты — раньше всех, с самого рассвета. Дым валил густой, пахло углём и раскалённым железом. На плотницких дворах стругали доски, рубили брёвна, щепа лежала прямо в грязи. От кожевенных мастерских тянуло кислой вонью — люди проходили мимо быстро, отворачивая лица. У одной из бань мужики таскали вёдра с водой, из-под дверей валил пар. Чуть дальше баба выплеснула помои прямо в канаву и прикрикнула на козу, что лезла мордой в корзину с репой. На торгу под навесами раскладывали горшки, туеса с мёдом, сушёную рыбу. Старухи сидели закутавшись в платки, грели руки о кружки с горячим сбитнем. Говорили о погоде, о том что весна нынче запаздывает. К полудню город шумел весь сразу. Скрипели вороты у колодцев, кричали дети, лаяли собаки, из монастыря доносился глухой колокол. Над всем этим стоял детинец. На самом высоком месте, за своим отдельным тыном — крепкий, тёмный, с толстыми брёвнами и высоким земляным валом. Над княжеским теремом трепался на ветру стяг. У ворот прохаживались гридни в кольчугах, поглядывали на посад сверху вниз. Отсюда был виден весь город — крыши, дым, улицы. Обычный день. Каких было много. Каких больше не будет. На княжьем дворе гоняли детских, в кузницах стучали молоты, бабы таскали воду, а на Жиздре ломался лёд. Про татар говорили много, но город жил как жил. Дружина у князя была невелика, зато отборная. Все ратники — как на подбор, богатыри: высокие, широкоплечие, у каждого хорошее вооружение и броня. Кольчуги начищены, сверкают на солнце, копьё, меч и щит, всё есть, а кроме того, ещё лук со стрелами. Каждый ратник обучен, и мечом рубить, и копьём владеть, из лука, по десять перестрелов берут. Неудивительно, с таким-то воеводой. Воевода Святослав, и сам был княжеских кровей, хоть и седьмая вода, а всё же. Тренировал своих парней каждый день, отсюда и выучка. Вот и сегодня воевода расставил детских с мечами и щитами, чтобы не сидели без дела, а опыта набирались. Детские бились не всерьёз, аккуратно, чтобы не ранить, друг друга, ненароком, а всё же били крепко. Отбивали мечи щитами, наступали и кружились в тренировочном поединке.

— Ну, хорош, заканчивай. Вы чего как бабы топчетесь? С такими воинами и враг не нужен, как курицы наскакиваете. Я как показывал? Шаг упругий должен быть, колени полусогнуты, и по кругу, а не вперёд, назад. А ну вставай против меня.

Святослав был без доспеха, щита и даже меча, схватил кусок жерди и вышел в круг.

— Давай-ка, руби.

Все, кто был на дворе, смотрели с удивлением, на то, что делает воевода. Попадёт меч по руке и не будет воеводы, калеке среди воинов делать нечего. Детский стал наступать так, как Святослав и сказал, на полусогнутых ногах, прикрываясь щитом, шёл боком. Потом быстро приблизился и попытался толкнуть щитом. Воевода схватил край щита и дёрнул, молодой Чеслав не отпустил щит и потому дернулся вперёд, и тут же получил палкой по шее.

— Вот так, ты более не воин, а мертвяк безголовый. Чеславка, не слушаешь наставлений, говорил по кругу идти? Говорил, вот теперь не держи обиды.

Святослав задвигался очень быстро и своей палкой бил детского туда, где не было кольчуги, по открытым, незащищённым местам. Досталось ему крепко.

— Увидели? Ну, теперь продолжай, и чтобы как надо, а не по куриному.

Князь смотрел, как Святослав гоняет детских и думал, что и ему надо бы быть среди них. Василий был молод. Всего четырнадцать лет отроду, но взрослый не по годам. В свои годы не уступал всем другим князьям и его уважительно звали по батюшке, Василий Иванович. Половицы заскрипели сзади, наверно, служка вошёл без стука, но это был не он.

— Поздорову, князь.

— Ты кто таков? Как в княжий терем прошёл?

— Не проходил, князь. Мне проходить, и красться мимо стражи не нужно.

— Так кто ты таков?

— Я Симаргл.

— Не знаю такого.

— А деды, прадеды знали. Спроси у ведунов, они расскажут.

— Бес, наваждение, сгинь, пропади!

— Не пропаду.

— Кликну гридней, нет отца Кондрата

— Не придут.

— Так чего тебе нужно, бес?

— Для начала поговорить.

— Так говори, раз никак от тебя не избавиться.

— Садись и слушай.

— Не приказывай князю!

Незнакомец махнул рукой, и князя придавило к лавке.

— Сюда идёт враг, Василий Иванович, татары близко.

— А то я не знаю! Не слепые и не глухие. А только Козельск не град волшебный, чтобы подняться в небеса как птица и на новое место перелететь. Как стоял здесь, так и останется.

— Не хами, а слушай. Татары хотят переправиться через Жиздру, они спешат вернуться в свои степи. Они предложат пропустить их, в обмен, пообещают не трогать город.

— Но обманут?

— Нет, не обманут.

— Так может пропустить их?

— Можно было бы, но нельзя.

— Почему же?

— Я не могу объяснить, но нельзя. Просто поверь мне, князь.

— А ты надень на себя мою шубу, боярин. Ко мне приходит инородец, к тому же колдун, и требует выполнять свою волю, не объясняя причин. Что бы ты сделал?

— Просто поверь мне, молодой Василий, так нужно сделать.

Князь не заметил, как исчез незнакомец. Видимо моргнул пропустил. Перекрестился и выглянул из горницы.

— Мироха, Мирохаа!

В горницу вбежал служка.

— Пойди, сыщи дьяка Алексия, приведи сюда, скажи, князь призывает, поговорить надобно. И быстро!

Ни Мирошки, ни дьяка, не было долго, Василий уже начал злиться и подумывать, не послать ли ещё кого-то, но не пришлось.

— Не серчай, Василий Иваныч, дьяка-то нигде не было, насилу разыскал.

— Пшёл вон, заходи Алексий Данилович.

— Поздорову, княже. Зачем вызывал?

— Присаживайся. Расскажи-ка мне, кто такой Симаргл?

Дьяк сидел на лавке, не спеша смотрел на персидские ковры на полу, резные стены и окна со ставнями.

— Почему ты спросил об этом, князь?

— Не важно, не могу сказать.

— Симаргл, это один из древних бесей. Наши предки, называли их богами. Вот что я знаю, а кто он на самом деле, то, никому не ведомо.

— А может, кому-нибудь ведомо?

— Может и ведомо, да только я, тут не советчик.

— Дядька Алексий, знаешь, какая беда к нам идёт?

— Знаешь, как не знать, и всё одно артачишься.

— Да при чём тут татары и древние идолы?

— Может статься, что и при чём.

— Ведун живёт неподалёку от города. Старый бес, идолам требы служит, если кто знает, так только он.

— Как зовут?

— Третьяк, епитимью бы давно на него наложили, да к порядку призвали.

— Чего же не призвали?

— В лесу живёт, в землянке, пойди его найди.

— И на том спасибо, Алексий Данилович, ступай уже.

Уже наутро Святослав отправился в лес, искать ведуна Третьяка. Если кто и мог рассказать правду о старых богах и дурных знаках, то только ведун, которого в Козельске сторонились даже самые отчаянные люди. Воевода в лесу был как дома, след читал, по примятой травинке, волка мог сыскать, а вот землянку найти не мог. Будто наваждение, что за напасть? Плутал, пока не встретил обычную крестьянскую девку с лукошком, а в нём коренья, травы.

— Эй, девка! Ты здесь землянку не видала?

— Какую землянку? Ты кто будешь, боярин?

Воеводу кольнуло подозрение: для обычной девки слишком дерзкая, да ещё по лесу одна шатается. Но вокруг было пусто, никакой засады, это уж точно.

— Ведун там живёт. Третьяком кличут, или как-то так.

— А тебе зачем?

— Поговорить, князь послал.

— Послал, говоришь? Неудивительно. Не скрипи зубами, боярин. Езжай с этой поляны по тропинке, возле гнилого дуба поверни налево, скоро увидишь дом ведуна.

— И на том спасибо.

Коня он вёл за поводья, по бурелому не проехать. Не обманула девка, вот землянка, добротная, и печь есть. В такой и зимовать можно, но внутри никого. Воевода присел у двери и отпил кваса из фляги.

— Фу, квас. То ли дело сок берёзовый, а то лучше медовуха. — Заявил подошедший ведун.

— Ну, поздорову, старик. Поговорить я пришёл, по княжьему поручению.

— Что же князю от идолопоклонника надо?

— Разузнать кое-что, повыспросить. Ты ведь всех старых богов знаешь, рассказал бы нам про одного.

К землянке вышла та самая девка, а Третьяк поклонился ей земным поклоном.

— Внучка твоя? Чего ж ты ей поклоны бьёшь?

— Вот и видно, что ты дурень, воевода. Прямо смотришь, а что перед глазами не видишь.

Девка остановила воеводу

— Довольно Третьяк, сейчас не время ссориться. Ты, воевода, сейчас слушай внимательно и запоминай.

— Да ты кто такая-то?

Девка скинула шаль и выросла, стала выше Святослава, платье стало чёрным и необычным. В волосах венок из сгнивших и пожухлых трав.

— Я Морана, сама смерть, а спрашивать ты пришёл про Симаргла, он к князю Василию приходил. Из старых богов остались только мы вдвоём и больше никого, остальные ушли навсегда.

— А вы чего остались?

— Сил у нас побольше оказалось, вот и времени тоже, больше. Ты знаешь, Святослав, кто идёт к вам с войной?

— Все знают, мудрёно не знать, когда они половину Руси пожгли и разграбили.

— Да, но они не одни, с ними, нечисть. Воины разрушают, убивают и грабят, а нечистые лезут по ночам в души, наполняют их холодом и страхом, выпивают силы и жизнь. Полезут и к вам.

— Что ж мы об этом не слышали? Уж какой-нибудь слух да просочился бы.

— А вы их не видите, только чувствуете, холод, страх, отчаяние, желание погибнуть, чтобы больше не мучиться. А потом, утром людей находят мёртвыми.

— Если мы их не видим, значит, и бороться с ними толку нет.

— Мы поможем вам увидеть и сопротивляться, отогнать их.

— Спасибо и на том, только вы не объяснили, почему нам не стоит их пропустить.

— Ну, пропустите, если попросят, потом увидите, что будет.

— Что? Сказочная нечисть нас одолеет?

— Нет, но татары не оставят вас в покое, они выгребут всё, от последней монеты, до гнилой репы. А до урожая далеко, и никто не поможет, потому что все убиты и всё сожжено вокруг. А ещё вы будете смотреть, как они вытаскивают ваших жён и дочерей из изб и как уводят их прочь, как забирают ваших детей...

— Ну, хватит. Значит, вы с нами вместе биться станете?

— Станем, Симаргл станет. Скажи князю, передай, чтобы готовил стены, дружину и людей к битве. Всех и бояр и смердов в городовой полк призвал.