Buch lesen: "Сборник. Семь шагов во тьму. Книги 1–4"

ПРЕЗЕРВАТИВ В ГРОБУ

Я, Андрей Воскресенский, с раннего детства мечтал проектировать небоскрёбы для больших городов. Мне не терпелось стряхнуть с ботинок пыль родного Вязовска и сделать в жизни что-нибудь стоящее.

Всё шло по плану ровно до той недели, когда за семь дней до защиты диплома в МАРХИ моего отца скосил обширный инфаркт.

Ирония судьбы: владелец и распорядитель похоронного дома «Вечный покой», мой отец, сам превратился в клиента собственного заведения и оказался в одном из залов прощания.

Похоронный бизнес был семейным делом Воскресенских на протяжении нескольких поколений. Как только я узнал о смерти отца, сразу понял: мать, Лидия, будет ждать, что я займу его место.

До защиты оставалась неделя, и я знал: уехав из Москвы на похороны, обратно уже не вернусь. Я хорошо учился, гордился своими успехами и перспективами, и потому мысль о том, что диплом мне просто выдадут позже, казалась особенно горькой.

Хотя, если рассуждать здраво, какой прок от диплома архитектора владельцу похоронного дома в Вязовске?

Можно повесить на стену.

Или засунуть куда подальше.

Теперь это уже не имело значения. Вероятно, резюме мне больше никогда не понадобится.

Каждое лето я помогал отцу и успел освоить почти все тонкости похоронного дела. Поэтому занять его место оказалось несложно.

Во всяком случае, технически.

С мертвецами у меня вообще были особые отношения ещё со школы. Мало кому из девушек хотелось встречаться с парнем, который на каникулах помогает готовить покойников к похоронам. Я уже не помню, сколько раз одноклассники отпускали на эту тему шуточки.

Да и фамилия Воскресенский давала им богатую пищу для фантазии.

— Воскресенский, ну что, кого сегодня воскресил?

Эту шутку я впервые услышал лет в восемь.

Смешнее с годами она не стала.

Среди всего этого нашлась только одна девушка, которую моя семейная профессия почти не смущала.

Кира Мартынова.

За исключением одного свидания, на которое я явился, всё ещё пахнув дезинфицирующим раствором, наши отношения были практически идеальными.

Кира заканчивала медицинский университет и собиралась стать хирургом. Мы планировали пожениться после выпуска. Ей уже предложили место в хорошей московской клинике, а меня ждали в крупном архитектурном бюро.

Не было никаких сомнений, что Кира любила меня и хотела стать моей женой.

Но я прекрасно понимал: в Вязовске она никогда не будет счастлива.

Мне пришлось позвонить в архитектурное бюро и сказать, что на работу я не выйду.

Никогда прежде я не чувствовал себя настолько раздавленным.

Моя карьера и, как мне тогда казалось, мой будущий брак закончились в ту секунду, когда остановилось сердце отца.

Теперь я буду до конца своих дней заниматься похоронами и готовить чужих покойников к последнему путешествию.

Мать, братья отца, остальные родственники — все рассчитывали на меня.

Я не мог их подвести.

Откладывать неизбежное не имело смысла.

Я позвонил Кире.

Она ответила почти сразу:

— Андрей! Я как раз хотела тебе звонить. Ты когда возвращаешься в Москву? У меня через две недели первый рабочий день. А ты когда выходишь в своё бюро?

Я рассказал ей всё.

В трубке повисла тишина.

Я понял, что она плачет.

— Я знаю, насколько для тебя важна хирургия, — сказал я. — И никогда не стану мешать тебе заниматься тем, о чём ты мечтала. Мне нужно остаться здесь. Мама и родственники отца без меня не справятся.

— Андрей…

— Не надо.

— Мне не обязательно оставаться в Москве.

— Обязательно.

— Я люблю тебя.

Я закрыл глаза.

— Именно поэтому я не хочу, чтобы ты похоронила себя здесь вместе со мной.

Она замолчала.

— Я найду работу в Твери. Или где-нибудь рядом.

— И через год возненавидишь Вязовск. Через два — меня. Кира, моя жизнь здесь уже решена. А твоя только начинается. Не губи её из-за меня.

— Ты даже не даёшь мне самой решить.

Я почувствовал, как по щеке скатилась слеза.

— Прости.

И отключился.

Продолжать этот разговор я не мог.

Кира звонила ещё несколько раз.

Я не отвечал.

После похорон отца я без всякой паузы присоединился к его братьям — Виктору и Борису — и нашему родственнику Николаю Степановичу.

Работы хватало.

Накануне вечером привезли два тела: мужчина умер от инфаркта, пожилая женщина — после долгой болезни.

Родственники без возражений признали меня новым главой похоронного дома. При отце они всегда оставались на вторых ролях и понимали, что теперь семейное дело переходит ко мне.

Больше меня беспокоило другое: как жители города воспримут двадцатитрёхлетнего парня, которому теперь предстоит заниматься похоронами их родителей, супругов и детей.

Время показало, что я переживал напрасно.

Прошло несколько месяцев.

Всё шло спокойно.

Возникали обычные проблемы: документы, место на кладбище, церемония прощания, внешний вид покойного, выбор гроба, венков, транспорта.

Ничего такого, с чем я раньше не сталкивался вместе с отцом.

А потом Ирина Журавлёва, вдова одного из наших клиентов, обнаружила в гробу мужа презерватив.

Запечатанный.

Он был засунут под бархатную обивку.

Через минуту Ирина ворвалась в мой кабинет, пунцовая от ярости, и швырнула упаковку мне на стол.

— Какого чёрта это делает в гробу моего мужа?

Я посмотрел сначала на неё, потом на презерватив.

— Понятия не имею.

— Это ваш похоронный дом!

— Ирина Павловна, уверяю вас, никто из моих сотрудников не имеет привычки раскладывать презервативы по гробам.

Она уставилась на меня.

Я продолжил:

— Гроб два дня находился в открытом зале прощания. Туда заходили десятки людей. Сделать это мог кто угодно.

Она немного успокоилась.

— Камеры у вас есть?

— Простите?

— Видеонаблюдение. Может, этот урод попал на запись?

Я помедлил.

— В самих залах камер нет.

Это была ложь.

— Мне очень жаль, что так произошло. Но боюсь, здесь я ничем не смогу помочь.

Она забрала презерватив и ушла, хлопнув дверью.

Я подождал несколько секунд.

Потом сразу направился в комнату наблюдения.

Камеры в залах были.

Отец установил их несколько лет назад после кражи золотой цепочки с покойника.

Я открыл архив с момента, когда тело Журавлёва привезли в зал.

Промотал несколько часов.

Посетители.

Родственники.

Сотрудники.

Уборщица.

Ночь.

В 02:20 изображение внезапно перескочило.

Я остановил запись.

Перемотал назад.

Попробовал снова.

Ничего.

Сорок пять минут отсутствовали.

Кто-то удалил этот участок.

Я несколько минут неподвижно смотрел на монитор.

Теперь всё выглядело совсем иначе.

Презерватив в гроб положил не случайный посетитель.

Посторонний человек не знал бы о камерах.

И уж точно не смог бы удалить запись.

Это сделал кто-то из сотрудников.

Я взял лист бумаги и написал:

Виктор Воскресенский — брат отца.

Борис Воскресенский — брат отца.

Николай Родин — родственник отца.

Павел Ветров — помощник.

Евгений Снегирёв — помощник.

Лидия Воскресенская — моя мать.

Шесть человек.

Кто-то из них знал пароль.

Кто-то вошёл ночью в зал.

Кто-то удалил сорок пять минут записи.

И зачем-то оставил презерватив в гробу.

Первым я заподозрил Виктора.

Он никогда не был женат, всегда держался особняком, а отец однажды упоминал, что несколько раз заставал его в похоронном доме глубокой ночью без всякой видимой причины.

В тот вечер я осмотрел все тела.

Четыре находились в залах прощания.

Ещё два — в подготовительной.

На теле мужчины, которым днём занимался Виктор, я заметил странное раздражение в уголках рта.

Возможно, ничего необычного.

Возможно, я уже начал видеть то, чего не было.

Но внутри поселилось липкое предчувствие.

Этой ночью что-то должно было произойти.

Я уехал около половины десятого.

Доехал почти до выезда из города.

Развернулся.

Машину оставил в нескольких кварталах от похоронного дома и вернулся пешком.

Через служебный вход пробрался внутрь.

Ночью «Вечный покой» становился совсем другим местом.

Днём здесь разговаривали родственники, звучала музыка, хлопали двери.

Теперь стояла почти абсолютная тишина.

Только гудели холодильные установки.

Пахло дезинфекцией и цветами.

Я сел в кресло в одном из залов и выключил свет.

Первые два часа держался.

Потом задремал.

В три часа утра меня разбудили шаги.

Я мгновенно поднялся.

Шаги приближались.

Я вышел в коридор и щёлкнул выключателем.

Под потолком вспыхнули лампы.

Передо мной стояла мать.

— Андрей?

Она явно не ожидала меня увидеть.

— Что ты здесь делаешь?

— Я хотела спросить тебя о том же.

Мать поправила сумочку.

— Забыла бумаги для утренних похорон. Не хотелось утром приезжать раньше времени. Я здесь всё знаю наизусть, поэтому свет не включала.

— В три часа ночи?

— Не спалось.

Я рассказал ей про презерватив.

Про удалённую запись.

Про свои подозрения.

Она долго молчала.

— Ты действительно думаешь, что кто-то из наших может надругаться над покойником?

— А зачем ещё кому-то понадобился презерватив?

Мать пожала плечами.

— Люди чего только не кладут в гробы. Сигареты, фотографии, бутылки, телефоны…

— Только жена Журавлёва явно не знала о последней воле мужа.

— Тогда не знаю.

— Запись кто-то удалил, мам.

Она посмотрела на меня.

— Андрей, эти люди десятилетиями работали с твоим отцом. Если бы происходило что-то подобное, он бы обязательно узнал.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

На этом разговор закончился.

Мы разъехались ещё до рассвета.

В ту ночь я так и не уснул.

На следующий день я вызвал специалиста по видеонаблюдению.

Под видом модернизации системы попросил установить дополнительные скрытые камеры.

Доступ к ним был только у меня.

Каждое утро я просматривал записи.

Неделя.

Месяц.

Два.

Три.

Ничего.

Я уже начал думать, что всё закончилось.

А потом увидел Евгения.

Около часа ночи он вошёл в подготовительную, где находилось тело молодой девушки.

Откинул простыню.

То, что произошло дальше, не оставляло сомнений в его намерениях.

Утром я вызвал Женю в кабинет.

Он вошёл как обычно.

— Закрой дверь.

Он закрыл.

Я развернул монитор.

Его лицо изменилось.

— Андрей Владимирович…

— Можешь ничего не объяснять.

— Я…

— Ты уволен.

Он несколько секунд молчал.

— Простите.

— Собирай вещи.

Женя поднялся.

У двери остановился.

— Я не могу оправдать то, что сделал. Это была мерзость.

Я ничего не сказал.

Он взялся за ручку.

— Но вы должны знать одну вещь.

Я посмотрел на него.

— Я здесь не единственный, кто иногда… развлекается с мертвецами.

— Что?

Женя открыл дверь.

— Спросите родственников.

— Стой.

Но он уже вышел.

До этой фразы я почти убедил себя, что загадка презерватива решена.

Теперь слова Жени застряли в голове занозой.

Перед Новым годом я случайно узнал от общего знакомого, что Кира приехала к родителям на праздники.

Мне отчаянно захотелось увидеть её.

Узнать, как она живёт.

Как работа.

И главное — появился ли у неё кто-нибудь.

Я взял телефон.

Нашёл её номер.

Долго смотрел на экран.

Потом положил телефон обратно.

Какой смысл?

Я сам заставил её уйти.

Звонок только разбередил бы старые раны.

Через несколько дней телефон разбудил меня посреди ночи.

Звонил знакомый сотрудник полиции.

— Андрей?

— Да.

— На трассе серьёзная авария. Несколько пострадавших. Один человек погиб на месте.

Я не понимал, почему он звонит лично мне, а не на дежурный номер похоронного дома.

Он замолчал.

И я всё понял раньше, чем услышал имя.

— Андрей… погибла Кира Мартынова.

У меня перехватило дыхание.

— Что?

— Мне очень жаль.

Я сел на кровати.

— Нет.

— Андрей…

— Ты уверен?

Глупый вопрос.

Конечно, он был уверен.

— Её родители уже знают. Тело скоро передадут.

Перед глазами возникло лицо Киры.

Живое.

Смеющееся.

— Андрей, ты меня слышишь?

— Да.

Я отключился.

Оделся и поехал в похоронный дом.

Когда я приехал, машина уже отъезжала.

Вошёл через служебную дверь.

Мешок с телом лежал на металлическом столе.

Борис посмотрел на меня.

— Андрюша, мне очень жаль.

Я молчал.

— Давай мы с Виктором всё сделаем сами.

Я кивнул.

Но потом посмотрел на чёрный мешок.

В голову полезла совершенно идиотская мысль.

А вдруг ошибка?

Вдруг это не она?

Я подошёл к столу.

— Андрей, не надо, — сказал Борис.

Я расстегнул молнию.

И совершил одну из самых страшных ошибок в своей жизни.

За годы работы я видел сотни мёртвых.

После аварий.

Падений.

Пожаров.

Но к тому, что осталось от лица Киры, я оказался не готов.

Одна сторона была страшно изуродована ударом. Там, где я помнил её улыбку и гладкую кожу, теперь были кровь, повреждённая ткань и обнажившиеся зубы. Часть волос была вырвана вместе с кожей.

Я смотрел несколько секунд.

Потом мир качнулся.

Ноги перестали держать.

Я рухнул на пол.

Очнулся через несколько часов в комнате отдыха.

Киру уже подготовили к прощанию.

Гроб закрыли.

Я испытывал стыд за свой обморок.

И одновременно облегчение от того, что мне не пришлось самому заниматься её телом.

В тот же день пришло сообщение от Жени.

Он долго думал после увольнения и решил всё-таки рассказать правду.

Он утверждал, что неоднократно заставал Бориса за недопустимыми действиями с телами умерших женщин. По словам Жени, Борис относился к этому почти как к шутке.

Женя также признался, что сам не раз переходил границу допустимого.

Но главное было в конце:

«Поверьте, Андрей Владимирович, это происходит не только у вас. Просто люди предпочитают не знать, что случается с покойниками, когда рядом никого нет».

Я перечитал сообщение.

Потом открыл архив скрытых камер.

Десять записей не показали ничего необычного.

На одиннадцатой появился Борис.

На столе лежала двадцатидвухлетняя девушка, утонувшая несколькими днями раньше.

Я помнил её.

Красивая брюнетка.

Борис запер дверь.

Подошёл к телу.

Откинул простыню.

Через несколько секунд стало ясно, что Женя не солгал.

Я должен был выключить запись.

Но продолжал смотреть.

Меня тошнило от Бориса.

От происходящего.

От самого себя за то, что я всё ещё сидел перед экраном.

А потом я заметил ещё кое-что.

Собственную физиологическую реакцию.

Я замер.

Нет.

Этого просто не могло быть.

Я отодвинулся от монитора.

Но ничего не изменилось.

Меня затошнило ещё сильнее.

Борис проработал рядом с отцом двадцать лет.

Сколько раз он делал это раньше?

Десять?

Пятьдесят?

Сто?

И почему отец ничего не замечал?

Или замечал?

Может быть, отец знал?

Я заставил себя отогнать эту мысль.

Она была слишком мерзкой.

Но впереди оставалась ещё одна запись.

И она оказалась хуже всего, что я видел до этого.

На металлическом столе лежал мужчина средних лет.

Его подготовили вечером и должны были перенести в гроб утром.

Около половины четвёртого дверь открылась.

В помещение вошла мать.

На ней было длинное пальто.

То самое, в котором я встретил её ночью.

Она заперла дверь.

Поставила на стол чёрную сумку.

Сняла пальто.

Я перестал дышать.

Теперь я понял, зачем она приезжала сюда в три часа утра.

И понял, что никаких забытых документов тогда не существовало.

Мать достала из сумки медицинское приспособление и начала готовить тело.

Я ещё надеялся, что неправильно понял её намерения.

Через несколько минут надеяться было уже не на что.

Происходящее на экране не оставляло сомнений: моя мать использовала тело умершего мужчины для секса.

Я выключил звук.

Но изображение почему-то оставил.

Наверное, человек иногда продолжает смотреть именно потому, что больше всего хочет отвернуться.

Она действовала спокойно.

Уверенно.

Без колебаний.

И именно эта уверенность была страшнее любых подробностей.

Это происходило не впервые.

Я смотрел на женщину, которая растила меня, читала мне сказки, готовила завтраки, сидела возле моей кровати, когда я болел.

И не узнавал её.

Я собирался передать запись с Борисом полиции.

Но теперь там была мать.

Моя собственная мать.

Я закрыл видео.

Встал.

Прошёлся по кабинету.

И только тогда обнаружил самое страшное.

Моё тело снова отреагировало.

Даже после увиденного.

Даже после того, как на экране была моя мать.

Я смотрел на себя с таким отвращением, словно обнаружил внутри собственного тела паразита.

Но реакция не исчезала.

Я сел обратно.

На мониторе было несколько окон с камер.

Пустой коридор.

Подготовительная.

Холодильная камера.

Зал прощания.

И тогда я вспомнил о Кире.

О любви всей моей жизни.

Она лежала совсем рядом.

Одна.

В закрытом гробу.

Я посмотрел на часы.

До утра оставалось несколько часов.

В похоронном доме никого не было.

Кроме меня.

И мёртвых.

Я должен был позвонить в полицию.

Должен был сохранить записи.

Передать их следователям.

Я действительно собирался это сделать.

Но вместо телефона моя рука легла на компьютерную мышь.

На экране находилась кнопка управления системой наблюдения.

Я посмотрел на изображение из зала, где лежала Кира.

Вспомнил её живой.

Москву.

Наши планы.

Её последний разговор со мной.

«Я люблю тебя».

Когда-то я отказался от неё, потому что не хотел разрушать ей жизнь.

Теперь разрушать было уже нечего.

Я почувствовал, как во мне снова поднимается та самая тягучая, липкая тяга.

И впервые не попытался её подавить.

Курсор остановился над кнопкой.

Я выключил камеры.

СМОТРЯЩИЙ

Борис Буров был невысоким, плотным деревенщиной с крупной родинкой на самом кончике носа. В любое время года он носил клетчатые рубашки и комбинезон на лямках, и сейчас, припарковавшись на пустынном краю торгового центра, он как раз разглядывал длинноногую красотку на шпильках. Она шла к старой Kia 2010 года, и это несоответствие резануло его по—своему: такое платье, такой каблук — и такая развалюха.

Он смотрел, как она переступает через выбоины в асфальте, и не понимал, как у неё ещё лодыжки целы. Игольное ушко, не иначе. Единственное, что приходило в голову: сучка просто не хотела, чтобы кто—то видел, на чём она ездит.

Он завёл двигатель и покатил следом, держась прямо по курсу, чтобы она ничего не заметила, пока не станет слишком поздно.

С каждым метром взгляд сам собой сползал ниже — на её задницу. Настоящая задница Дженнифер Лопес. Господи, что за вид.

В двадцати футах от Kia Буров остановил фургон «Ford Transit», выскочил наружу, в два шага настиг её и прижал к лицу тряпку с хлороформом. Она рванулась, забилась, но через несколько секунд обмякла и сползла по его рукам на асфальт. Буров подхватил её, открыл боковую дверцу и зашвырнул внутрь, как мешок с картошкой.

Через полчаса он уже заносил её в свою конуру — так он называл собственное жильё, — и привязывал к столу из фанеры.

Под резким светом люминесцентной лампы он разглядывал её лицо: макияж плотно лежал, скрывая возраст, а губы блестели влажным алым — такой блеск он видел только в кино. Декольте платья было глубоким, и весь наряд сидел по фигуре, подчёркивая каждый изгиб.

Он взял её сумочку Michael Kors и принялся рыться внутри. В кошельке нашлись двадцать тысяч — он забрал их. Права оказались на имя Яны Лазаревой, с адресом в башне «Ашлон», комплекс «Москва—Тауэрс».

Два часа спустя Яна застонала, затем открыла глаза. Когда она поняла, что её запястья и лодыжки прикручены к столу, она дёрнулась и закричала — резко, истошно.

Буров сгрёб её правую грудь и сжал так, что она взвизгнула. «Заткнись, сучка, — рявкнул он. — Мы в глуши, никто не услышит. Закроешь рот, а то я вышибу из тебя всё дерьмо».

Крик оборвался, и она заскулила, часто дыша:

— Чего ты хочешь?

— Я ещё не решил. Может, трахнуть, может, отсосёшь, может, выкуп сдеру. Вариантов много. Но пока я ничего о тебе не знаю.

— Я сделаю что угодно, только не делай мне больно.

— Всё что угодно? — он скривился в похотливой усмешке. — Папаша твой или муж — богатые?

Яна помедлила, обдумывая, и ответила:

— Нет, папа не богатый, и я не замужем.

— На счету хоть что—то есть?

— Нет, я просто модель. Пытаюсь стать кинозвездой, но я в Москве всего несколько месяцев. Трудно получать роли, когда только начинаешь. Так что пока я работающая девушка.

— Работающая девушка? Шлюха, что ли?

— Эй, это временно. Посмотри на меня. Я выгляжу как звезда, правда? Мне перекроили всё лицо — один из лучших пластических хирургов в Москве, я жила с ним. Каждая черта доведена до совершенства, чтобы нравиться мужчинам.

— Ладно, красивая, не спорю.

— У меня отличная задница и большие сиськи — пальчики оближешь, да? Лучшее, что можно купить за деньги. Так ведь?

— Не стану отрицать. Ты тут лучшая, что заезжала в эту дыру. Это точно.

— А руки и ноги видел? Какие изящные?

Буров кивнул: «Заметил, когда привязывал».

— Тело в идеальной форме. Каждый день качаюсь, чтобы поддерживать его. Могу сыграть любую роль — кого угодно, лишь бы продюсер взял.

Она перевела дух и продолжила:

— И я изучала Камасутру. Всё руководство, все позы. На случай, если придётся переспать свой путь наверх.

Она видела, как он пожирает её взглядом, и замолчала, выжидая.

— Слушай, если развяжешь меня, я сделаю так, что ты не пожалеешь. Такое, чего никто никогда не делал. Сегодня твой счастливый день. Как тебя зовут?

— Буров.

— Буров... Какое интересное имя, — она хлопнула ресницами.

— Леди, вы думаете, я вчера родился? Развяжу — и ты смоешься быстрее, чем я успею моргнуть. Или чем—нибудь тяжёлым проломишь мне череп.

Яна выдохнула:

— Я просто хочу показать тебе, на что способна. У тебя есть наручники? Привязанная к столу, я мало что могу сделать.

— Вообще—то, есть. Но не знаю, стоит ли...

— Прикуй меня к батарее. Как только я покажу, что могу, — мы договоримся.

Буров снова провёл глазами по её телу и наконец сказал:

— Я согласен. Но перед тем как ты выкинешь какой—нибудь фокус, запомни: я выжимаю сто сорок килограммов лёжа. Если разозлишь меня — ты пожалеешь, что родилась на свет.

Он достал наручники из ящика столика, защёлкнул один браслет на левом запястье Яны, второй пристегнул к батарее рядом со столом. Потом отстегнул ремни с её запястий и лодыжек.

Яна ударила мгновенно — ребром ладони, под челюсть, с такой резкостью, что здоровяк рухнул как подкошенный. Она проворно сняла кольцо с правого соска и штифтом открыла наручник. Она была профессиональной иллюзионисткой и артисткой — верёвки, цепи, наручники для неё были детской игрой.

Она перетащила Бурова на стол и привязала его самого за запястья и лодыжки. Затем подошла к картотечному шкафу в маленьком кабинете и начала рыться в папках. Первая же нашлась — выписки с Каймановых островов. Последняя показывала остаток в восемнадцать миллионов долларов.

Во второй папке, с пометкой «Собственность», лежали три документа на недвижимость за пределами РФ. Самую дорогую — на юге Франции — он купил два года назад за пятнадцать миллионов. По счетам кредитных карт выходило, что он бывал там по нескольку раз в месяц.

В третьей папке, датированной прошлым месяцем, Яна обнаружила прейскурант на извлечённые органы. Средняя стоимость человеческого тела выходила около полумиллиона долларов. Почка — сто семьдесят тысяч. Печень — сто тридцать. Сердце — девяносто.

Меньше чем за полчаса в этом зловонном углу глуши Яна нашла настоящее золотое дно.

Она отыскала в шкафчике нашатырь и привела Бурова в чувство. Очнувшись, он заорал:

— Дай мне до тебя добраться, сучка!

Яна знала все болевые точки — для защиты, для нападения, для допроса. Она прижала палец к нерву у его ключицы, и от почти незаметного нажима Буров зашёлся в крике.

Через несколько часов всё, чем владел Буров, перешло к Яне. Она усмехнулась, глядя на него:

— Я удивлена, как долго ты продержался. Почти не сдавался.

— Заткнись, пизда!

— Итак, Буров, скажи мне: кто прибудет сюда следующим и какова будет их миссия?

— Пошла ты.

— Буров, зачем ты продолжаешь этот спектакль? Ты уже знаешь, что скажешь мне всё. Рано или поздно. Она снова нажала на ту же точку — на десять секунд. Буров закричал, захлёбываясь агонией.

— Скажи, или я сделаю больнее.

Глаза Бурова расширились от ужаса, и он наконец сломался:

— Док Илья Вельский приедет в четыре, чтобы извлечь твои органы. Представитель Синдиката будет в девять, обменяет их на полмиллиона. Мы с Доком делим наличные. Свиньи сзади уничтожают улики.

Яна обыскала хижину и нашла несколько пистолетов и двустволку двенадцатого калибра. Когда—то она готовилась к роли профессиональной убийцы в боевике — фильм так и не сняли, зато стрелять она научилась отлично.

В 16:05 за двором остановилась машина, раздался стук в дверь. Яна прорычала что—то неразборчивое низким голосом. Дверь открылась, и внутрь шагнул высокий худой мужчина, не глядя по сторонам.

Когда доктор Илья Вельский обернулся, он увидел Яну с ружьём, направленным ему в живот.

— Кто ты? Где Буров?

— Буров без сознания на столе, под простынёй. Я — предполагаемая жертва.

Илья Вельский окинул её взглядом — лицо, фигуру, — как дорогое полотно.

— Буров говорил, что у тебя лицо, способное пустить на воду тысячу кораблей. Он не ошибся. Этот ублюдок тебя трахнул?

— Нет. Он совершил ошибку, когда позволил уговорить себя отвязать меня от стола и приковать к батарее. У меня чёрный пояс по карате.

— Господи, этот придурок точно не в ту сторону посмотрел. Я знал, что его член доведёт его до беды. Надо было выбирать страшненьких, на которых никто не взглянет, — а он вечно тащился к красоткам.

— Как долго ты работаешь с Буровым и Синдикатом?

— Это моя третья заготовка. Ну что, — он пожал плечами, — полицию вызовешь? Вышибешь нам мозги? Что?

Она покачала головой и улыбнулась:

— Нет. Я хочу быть твоим партнёром. Вместо того чтобы извлекать мои органы, я хочу занять место Бурова и работать с тобой.

Илья Вельский ошеломлённо уставился на неё.

Яна мотнула ружьём в сторону стола, где лежал Буров.

— Эй, Док, не стой просто так. Давай, шевелись. Синдикат будет в девять.

Илья Вельский поставил саквояж с хирургическими инструментами на стол, снял простыню с обнажённого тела Бурова и начал подключать его к мониторам и капельницам.

Яна оглядела помещение:

— Ты знаешь, где всё, чтобы поместить органы после извлечения?

— Для этого я здесь. Буров похищает, я делаю всё остальное.

Доктор на мгновение прервался и бросил как бы между делом:

— Какой смысл мне делать операцию? Ты всё равно меня убьёшь.

— Ты этого не знаешь. Я никого не убивала в своей жизни. Это ты убиваешь Бурова, а не я. Ты профессиональный убийца. Я — жертва, которая хочет отомстить. И к твоему сведению, у меня нет денег. Студенческие кредиты, машина… Так что я хочу быть твоим партнёром и делить деньги с тобой.

— Так почему бы не опустить ружьё и не ударить по рукам?

Яна улыбнулась:

— Извини, я молодая, но не глупая. Я не знаю твоих стимулов и союзов. Не знаю, насколько близок ты был с Буровым или каковы твои отношения с Синдикатом. Слишком много вопросов, чтобы опускать ружьё.

— Ладно, — сдался он и включил ещё один монитор. — Продолжу и буду надеяться, что твоё слово стоит так же много, как твоя внешность.

— Если это имеет значение, — так и есть.

Закончив все приготовления, Илья Вельский надел пластиковый щиток на лицо и взял костную пилу. Затем вдруг хлопнул себя ладонью по лбу:

— Чёрт, я опять забыл анестезию. Если бы моя голова не была прикручена так крепко, я бы и это забыл.

Яна отозвалась:

— Там хлороформ в пластиковом пакете на стойке, если поможет.

Доктор взял пакет, применил хлороформ и начал пилить. Кровь разбрызгалась по щитку и по зелёной хирургической форме.

Почти через четыре часа извлечение было завершено, и органы лежали на льду в пенопластовых контейнерах. Яна наконец выдохнула и, помолчав, прокомментировала:

— Что ж, Док, должен сказать, ты точно знаешь, что находится внутри тела.

— Если видел одно — видел всё, за редкими исключениями.

Ровно в девять раздался стук в дверь. Яна кивнула доктору открывать.

Илья Вельский подчинился. Вошёл мужчина арабской наружности с чёрным саквояжем. Увидев Яну с ружьём, он перевёл взгляд на доктора:

— Кто эта цыпочка?

— Она была предполагаемой жертвой. Застала Бурова врасплох и поменялась с ним местами. Теперь она мой подельник по этой партии.