Buch lesen: "Сбой системы"

Глава 1. Запах озона и «Колы»

Девочке семь лет, и она точно знает, что взрослые ошибаются насчет смерти. В кино там всегда белый свет или ангелы. На самом деле смерть пахнет раскаленным винилом, липкой сладостью и мокрым асфальтом.

Ева сидит на заднем сиденье их старого вишневого универсала. Между коленями зажата бутылка теплой газировки — отец разрешил, потому что мама сегодня счастлива. Они едут к морю впервые за пять лет брака. Мама поет фальшиво, но громко, отбивая ритм пальцами. Папа смеется, его рука лежит на мамином колене.

Мир Евы в эту секунду идеален. Он состоит из трех точек: маминых золотых волос, папиного смеха и щекочущих нос пузырьков газа.

— Смотри на дорогу! — кричит мама, когда навстречу им выскальзывает огромная фура. Фары бьют по глазам, превращая ночь в белый рентгеновский снимок.

Удар не мгновенный. Время сначала становится густым, как кисель. Ева видит, как капот их машины складывается гармошкой, словно бумажный веер. Она видит, как осколок лобового стекла отделяется от рамы и плывет по воздуху медленно, очень медленно, вращаясь вокруг своей оси. Она успевает заметить микроскопическую трещинку на одном из его краев.

А потом время схлопывается.

Звук приходит с опозданием — оглушительный, рвущий барабанные перепонки визг скрежетаемого металла. Тело отца бросает вперед. Ремень безопасности отрывается с мясом. Голова мамы дергается так неестественно, что Ева понимает всё еще до того, как кровь заливает приборную панель.

Боль приходит последней. Сначала в ноге — голень сгибается под углом, которого у человеческих суставов быть не должно. Затем ребра. Легкие отказываются всасывать воздух, вместо этого они наполняются чем-то горячим и соленым. Бутылка с «Колой» взрывается где-то внизу, липкая жидкость смешивается с кровью на джинсах.

Темнота накрывает её не стеной, а мягкой, тяжелой ладонью. Это не похоже на сон. Сон имеет картинки. Здесь нет ничего. Нет ни боли, ни страха, ни родителей. Есть только осознание собственного «я», которое растворяется в пустоте.

«Вот и всё» — думает семилетняя девочка. И это самая скучная мысль на свете.

Сбой системы. Петля Ноль.

Первое, что возвращается — запах. Не крови «Кока-Колы».

Второе — звук. Шипение и хлопок, открывающиеся бутылки.

Ева открывает глаза.

Она сидит на заднем сиденье вишневого универсала. Мама поет ту же самую песню. Папа смеется. Лучи заходящего солнца падают точь-в-точь так же, освещая пыль в воздухе салона.

На коленях та же бутылка. Горлышко еще теплая от маминых рук, которые передали её минуту назад.

Ева опускает взгляд. Джинсы сухие и чистые. Ни следа липкой жидкости. Она ощупывает ногу — кости целы. Подносит руку к лицу — кожа гладкая, без царапин. Во рту вкус обычной мятной жвачки, которую мама дала ей перед выездом, а не меди и соли.

— Мам? — голос дрожит. Горло сжимается.

Мама даже не оборачивается, продолжая подпевать радио.

— Пап?

Отец смотрит на нее в зеркало заднего вида. Его глаза полны предвкушения выходных. В них нет ни капли тревоги.

— Что, кнопка? Потеряла свою куклу? — весело спрашивает он.

Сердце Евы колотится где-то в горле. Она помнит всё. Помнит вес мертвого отцовского тела. Помнит хруст собственной ноги. Помнит, как темнота пожирала мир. Но здесь, сейчас, родители живы. Песни играют по кругу. До съезда на мост, который рухнул под колесами фуры ровно через четыре минуты после этой секунды, остается три километра ровного шоссе.

Паника поднимает Еву на ноги (сидеть пристегнутой сзади она больше не может).

— Остановите машину! — кричит она срывающимся детским голосом. — Прямо сейчас! Мне плохо!

— Да что с тобой, кнопочка? Укачало? — Мама пытается улыбнуться через плечо. — Скоро приедем, подышишь свежим воздухом.

Они проезжают знак «Река Тихая». Тот самый знак, за которым был слепой поворот.

— Тормози! — Ева начинает бить кулачками по спинке водительского кресла. Боль от ударов настоящая. Значит, и она сама настоящая. — Грузовик! Там будет грузовик! Он красный! Огромный! Папа, остановись!

Отец хмурится в зеркало. Впервые за поездку смех исчезает из его глаз. Он сбавляет скорость.

— Ева, прекрати истерику. Ты пугаешь маму.

Но он уже выруливает на обочину. Визжат тормоза. Универсал замирает в клубах пыли.

Родители выходят наружу. Мама обеспокоенно трогает лоб дочери. Отец нервно закуривает, глядя на пустой горизонт дороги, ведущей к мосту.

— Никого нет, кнопка, — говорит он, выпуская дым. — Тебе просто приснился кошмар.

Проходит минута. Пять минут. Десять. Никакой фуры. Никакого красного тягача. Солнце садится чуть ниже.

И тогда Ева совершает то, чего никогда бы не сделала послушная девочка. Она вырывается из маминых рук, подбегает к краю дорожного полотна и швыряет недопитую бутылку «Колы» прямо в асфальт. Стекло разлетается вдребезги, коричневая лужа растекается по серому покрытию.

Это акт чистого, иррационального разрушения. Протест против лжи реальности.

Родители в шоке смотрят на дочь, которая плачет над разбитой бутылкой газировки посреди пустого шоссе.

Правила, написанные кровью (которой не было)

Тот день они провели в мотеле. Родители списали всё на солнечный удар и детскую впечатлительность. Но Ева запомнила главное: будущее можно отменить. Достаточно изменить одно звено в цепи событий. Если авария не случилась в 18:42, значит, её не существует.

Следующие десять лет проходят относительно спокойно. Способность спит. Ева растет тревожным, гипербдительным ребенком. Она отказывается ездить на машинах цвета спелой вишни. Она панически боится закрытых пространств, напоминающих салон универсала. Её считают странной, но живой. Живой — это главное.

Механизм активируется снова, когда ей исполняется семнадцать.

Вечеринка у озера. Глупая ссора с парнем. Ева выбегает на темную трассу, не дожидаясь автобуса. Шаг на асфальт. Оглушающий гудок. Бампер старенького «Форда» бьет её на скорости сорок километров в час. Хруст шейных позвонков. Полет. Удар затылком о гравий.

Тьма длится долю секунды.

Она открывает глаза.

Вибрирует экран телефона. Сообщение от парня: «Выходи через 5 мин, я подъехал».

За окном тот же вечер. Тот же запах дождя. Синяк на бедре, который должен был быть от удара бампера, отсутствует. Зубы на месте, хотя язык всё еще чувствует привкус крови от прикушенной щеки.

Только теперь она замечает разницу. В прошлый раз, очнувшись в машине родителей, она была чистым листом, охваченным лишь животным ужасом. Сейчас… сейчас архив памяти остался нетронутым. Она помнит вечеринку. Помнит лицо парня. И самое страшное — она помнит ощущение сломанной шеи. Мышцы горла рефлекторно напрягаются, пытаясь удержать голову.

Способность эволюционировала. Или регрессировала. Теперь она возвращала не только жизнь, но и память о способе потери этой жизни.

Именно этот второй случай стал точкой невозврата для её психики.

Если ты можешь пережить собственную смерть, сохранив воспоминания, значит, законы физики — всего лишь рекомендации. А если физика — рекомендация, то человеческая мораль, боль и последствия поступков тоже становятся необязательными переменными. Страх смерти — главный ограничитель человеческого поведения — перестает существовать.

Маленькая девочка, которая когда-то пыталась спасти родителей, разбив бутылку с газировкой, умерла на том асфальте во второй раз.

На её место родилась женщина, которая поняла: единственный человек в этом мире, чье благополучие гарантировано законом вселенной — это она сама. Все остальные — просто временные союзники в очередном цикле.

Глава 2. Архитектура безнаказанности

Университет Ева бросила на втором курсе, хотя родители — теперь уже пожилые, напуганные её внезапными перепадами настроения люди — вложили в эту учебу последние сбережения. Зачем тратить пять лет на диплом экономиста, если можно за один вечер выучить всю историю фондовых рынков?

Зачем годами выстраивать репутацию, если любая ошибка стирается вместе с пулей во лбу?

К двадцати пяти годам Ева разработала для своих циклов строгую иерархию. Она называла это «Проектированием понедельников».

Если задача казалась невыполнимой или слишком опасной, она шла напролом. Вламывалась в хранилище банка без плана, зная, что лазерная сетка разорвет её пополам. Прыгала с небоскреба, чтобы проверить высоту срабатывания парашюта. Умирала от пули охранника ровно через двенадцать секунд после начала ограбления.

Она открывала глаза в своей постели накануне и вносила правки в чертеж: смещала камеру на три градуса, меняла обувь на более тихую, наносила удар ножом под другим углом. С каждой смертью карта чужого замка становилась идеальной.

Накопив первичный капитал на инсайдерской торговле (она просто дожидалась краха биржи 1998 года, проживая август девяносто восьмого сотни раз), Ева перешла к вещам, которые нельзя купить.

Ей понравился мужчина — холодный, недоступный нейрохирург, презирающий женщин её типа. В первой петле он выставил её за дверь. Во второй она сказала ему именно те слова, которые заставили его расплакаться. В третьей — подложила дозу фентанила в карман его пальто прямо перед проверкой врачебной комиссии. Когда полиция приехала его арестовывать, Ева шагнула под колеса мусоровоза.

Она просыпается, заваривает кофе и едет к нейрохирургу домой. Он открывает дверь, смотрит на неё влюбленными глазами и не помнит ничего из своего прошлого, которого больше нет. Теперь он принадлежит ей. До следующей петли.

Её квартира превратилась в архив нереализованных жизней. Стены были исписаны маркерами — схемы, даты, имена людей, которых она убивала ради эксперимента. Фразы, сказанные родителям, чтобы причинить максимальную боль, просто чтобы посмотреть, как искажаются их лица, прежде чем петля сбросит этот грех.