Buch lesen: "Предатель, вернувшийся с того света"

Глава 1. Наташа

– В каком году началась Отечественная война с Наполеоном?

На меня смотрели двадцать восемь лиц, и на каждом читалась своя версия ответа. У кого-то растерянность, у кого-то надежда, что я сейчас сама всё скажу, а у Саши Крылова – привычная уверенность человека, которому исторические даты совершенно не нужны для счастливой жизни.

С задней парты донёсся осторожный шёпот:

– В тысяча девятьсот сорок первом.

Я закрыла глаза и досчитала до трёх.

– Крылов, если Наполеон напал на Советский Союз в тысяча девятьсот сорок первом году, то на кого тогда, по-твоему, напал Гитлер?

Класс захихикал. Саша почесал затылок, старательно изображая мыслительный процесс.

– Французы?

– Садись. Два.

– Наталья Ивановна, ну за что сразу два? Я же хотя бы век почти угадал.

– Ты ошибся на сто двадцать девять лет.

– Для истории это разве много?

Я хотела возмутиться, но не выдержала и улыбнулась. На задних партах засмеялись уже громче, и напряжение, висевшее в классе с начала урока, немного отпустило.

– Записываем: тысяча восемьсот двенадцатый год. И если завтра кто-нибудь снова отправит Наполеона воевать с Гитлером, я приглашу ваших родителей на открытый урок.

Угроза подействовала лучше любой контрольной. Даже Крылов вытащил тетрадь.

Я повернулась к доске, написала дату и почувствовала, как в кармане пиджака завибрировал телефон.

Наверняка Семён.

Сердце привычно дёрнулось, а потом забилось быстрее. Я ждала его звонка со вчерашнего вечера. Он обещал вернуться к ужину, но не вернулся. В два часа ночи прислал короткое сообщение: «Не жди, дела».

Какие дела могут быть у безработного мужчины в два часа ночи, я старалась не думать.

Последние полгода наша жизнь в принципе состояла из вещей, о которых я старалась не думать: о пропавших деньгах, о звонках с незнакомых номеров, о том, почему Семён вздрагивает, когда кто-то останавливается возле нашей двери, о том, куда исчезли серьги, подаренные мне мамой на свадьбу.

Серьги я нашла в приложении ломбарда, открытом на его телефоне. Случайно, конечно. В нашей семье всё плохое в последнее время обнаруживалось случайно.

– Наталья Ивановна, а можно выйти?

Я обернулась. У первой парты стояла Полина, прижимая ладонь к животу.

– Иди.

Телефон снова завибрировал. Я вытащила его, быстро посмотрела на экран и едва заметно выдохнула.

Не Семён.

«Неизвестный номер».

Я отклонила звонок и продолжила урок, хотя внутри уже поселилось знакомое неприятное ощущение. Так бывало каждый раз, когда звонили неизвестные. Мне начинало казаться, что сейчас мужская грубоватая речь сообщит очередную сумму, которую мой муж кому-то должен.

После третьего звонка я выключила звук.

До конца урока оставалось ещё пятнадцать минут, но мысли были уже далеки от истории. Я рассказывала о Бородинском сражении, а сама вспоминала, как утром Максим спросил, придёт ли папа сегодня домой.

Я ответила, что придёт. В последнее время я слишком часто врала пятилетнему ребёнку.

Звонок прозвенел резко, заставив меня вздрогнуть.

– Параграф двадцать три, вопросы после текста, – объявила я, перекрывая шум собирающихся учеников. – Крылов, тебя это тоже касается.

– А я уже понял главное, – отозвался он, запихивая учебник в рюкзак. – Наполеон был раньше Гитлера.

– Есть надежда, что к концу года ты доберёшься до древнего мира.

Последний ученик вышел, и я опустилась на стул. За дверью гудел коридор, кто-то бегал, кто-то спорил, кто-то звал классного руководителя, а я смотрела на погасший экран телефона.

Семён не звонил, зато неизвестный номер оставил два пропущенных.

– Ты опять сидишь с таким лицом, будто декабристы восстали прямо в учительской и требуют отменить педсовет.

Люба вошла в мой кабинет без стука, поставила на край стола два бумажных стаканчика и придвинула один ко мне.

Она преподавала русский язык и литературу, носила яркие платья даже в ноябре и обладала редким талантом говорить правду так, что за неё не хотелось обижаться.

– Я просто устала.

– Не просто. Просто устала я, потому что проверила двадцать семь сочинений на тему нравственного выбора, а ты сидишь бледная и каждые десять секунд смотришь на телефон.

Я обхватила ладонями стакан.

– Семён вчера не ночевал дома.

Люба вздохнула и села на первую парту.

– Как-то объяснился?

– Что у него дела.

– Какие?

– Не знаю.

– Ты спрашивала?

– Конечно, спрашивала. Он сказал, что потом объяснит.

– Наташ, я сейчас скажу неприятную вещь.

– Ты всегда так начинаешь, а потом говоришь что-нибудь совсем ужасное.

– Потому что приятные вещи ты и без меня знаешь. Семён опять играет?

Я посмотрела на дверь, словно боялась, что нас услышат ученики.

– Он сказал, что завязал.

– Он это говорил в прошлом месяце. И в позапрошлом. А ещё перед Новым годом, после того как вы остались без денег на продукты.

– Он вернул тогда всё.

– Давид привёз вам продукты.

Я резко подняла глаза.

– Сёма сказал, что это он попросил.

– Конечно. Какая разница, кто заработал деньги, если попросил Сёма?

– Люба, не начинай.

– Я не начинаю, Наташ. Я пытаюсь понять, как долго ты собираешься делать вид, что всё нормально?

– А что ты предлагаешь? Выгнать его? Отца моего ребёнка?

Последние слова обожгли язык. Я произнесла их уверенно, почти резко, хотя знала правду лучше всех.

Семён не был отцом Максима.

Отцом был Давид.

Эту тайну я носила в себе почти шесть лет, и она не становилась легче. Наоборот, с каждым днём, с каждым взглядом на сына она будто набирала вес.

Максим был похож на Давида. Не настолько, чтобы это бросалось в глаза посторонним, но достаточно, чтобы я замечала. Та же ямочка на подбородке, тот же разлёт светлых бровей, та же привычка щуриться, когда он сердится.

Я знала, кто его отец, ещё до рождения. Сроки не оставляли места для надежды или ошибки.

Одна ночь.

Одна ссора с Сёмой за неделю до свадьбы.

Одна шипучая бутылка, которую мы с Давидом выпили на кухне его съёмной квартиры.

Я плакала, он утешал. Говорил, что Семён меня не заслуживает, а я злилась, защищала человека, от которого только что ушла, потом вдруг спросила, почему Давид никогда не смотрит мне в глаза.

Он посмотрел.

Лучше бы не смотрел.

Утром я сбежала, а вечером помирилась с Семёном. Он поклялся, что больше никогда не будет играть, и я ему поверила. Потом была свадьба, две полоски и осознание, от которого меня тошнило сильнее, чем от токсикоза.

Я любила двоих мужчин и врала им обоим.

Глава 2. Наташа

– Наташ?

Я моргнула и увидела, что Люба внимательно на меня смотрит.

– Что?

– Ты сейчас вообще где была?

– Здесь.

– Нет, здесь была только твоя оболочка. Всё остальное ушло куда-то очень далеко.

– Просто думаю, что делать.

– Для начала позвони мужу.

Я набрала номер Семёна. Длинные гудки тянулись один за другим. Я уже хотела отключиться, когда он, наконец, ответил.

– Да.

Голос был раздражённым, словно это я пропала на всю ночь, а теперь отвлекала его от важных дел.

– Сёма... Сёма, ты где?

– Занят.

– Я поняла, что не на курорте. Ты почему не пришёл домой?

– Наташ, давай не сейчас.

– А когда? Ты вечером обещал вернуться. Максим тебя ждал.

– Я сказал, не сейчас.

– Ты опять играл?

В трубке стало тихо. Люба подняла брови. Я отвернулась к окну.

– Кто тебе сказал?

– Значит, играл.

– Я не говорил, что играл.

– Но и не сказал, что нет.

– Господи, Наташа, ты можешь хотя бы один день не выносить мне мозг? У меня проблемы, я пытаюсь их решить.

– Какие проблемы?

– Мужские.

– Очень удобный ответ. Особенно для человека, который не ночует дома и не объясняет жене, где был.

– Я скоро приеду.

– Когда?

– Скоро.

Он отключился, я медленно опустила телефон.

– Скоро – это когда? – спросила Люба.

– Судя по нашему браку, в промежутке от двух часов до трёх суток.

– Поехали сегодня ко мне? Заберём Максимку из сада, закажем пиццу, и ты хотя бы один вечер не будешь сидеть у окна.

– Не могу. Вдруг Семён вернётся.

Люба посмотрела на меня так, словно решала, стоит ли говорить всё, что она думает.

– Он знает, что ты всегда будешь ждать. Поэтому и позволяет себе всё это.

Я едва не застонала. Иногда поддержка подруги была похожа на наждачную бумагу. Больно, зато сдирала всё лишнее.

После уроков я забрала Максима из сада. Он выбежал ко мне с рисунком в руках и сразу спросил:

– Мама, а папа дома?

– Пока нет.

– А вечером будет?

Я присела, поправила ему шапку и поцеловала в щёку.

– Надеюсь.

– Он обещал собрать со мной танк.

– Соберёт.

Ещё одна ложь.

Максим по дороге рассказывал про утренник, про Вадика, который толкнул Дашу, и про суп, в котором плавал «подозрительный зелёный лист». Я слушала, отвечала, улыбалась, а сама думала о Семёне.

Он умел быть другим. Когда мы познакомились, он был весёлым, щедрым, надёжным. Мог ночью приехать через весь город, если я говорила, что мне страшно идти домой. Мог отдать последнюю куртку замёрзшему приятелю, а потом неделю ходить в тонком свитере. У него были сильные руки, громкий смех и привычка целовать меня в макушку, когда думал, что я сплю.

Я любила того Семёна.

Наверное, именно поэтому столько лет пыталась найти его в человеке, который возвращался домой под утро, прятал телефон и занимал деньги у всех, кто соглашался дать в долг.

У подъезда стояла чёрная машина.

Я заметила её сразу, потому что обычно возле нашего дома парковались старенькие иномарки, соседские «Лады» и одна древняя «Газель», которую дядя Коля не заводил уже второй год, но упорно отказывался сдавать на металлолом.

Из машины вышли двое мужчин. Один высокий, в тёмном пальто, второй пониже, широкоплечий, с бритой головой. Они направились прямо к нам.

Я крепче взяла Максима за руку.

– Смирнова Наталья Ивановна? – спросил высокий.

– Да. А вы кто?

Он улыбнулся. Вежливо, почти доброжелательно, но от этой улыбки у меня между лопаток пробежал холод.

– Нам нужно поговорить с вашим мужем.

– Его нет дома.

– Мы знаем.

Бритоголовый посмотрел на Максима. Задержал взгляд дольше, чем требовалось. Я инстинктивно заслонила сына собой.

– Все вопросы к Семёну. Я не знаю, где он.

– Зато он знает, где мы, – спокойно ответил высокий. – Передайте, что срок истёк вчера.

– Какой срок?

– Он поймёт.

– Мама, а кто это? – тихо спросил Максим.

– Знакомые папы.

Мужчина в пальто снова улыбнулся.

– Да, малыш. Мы с твоим папой очень хорошо знакомы.

Мне захотелось взять сына на руки и бежать, хотя до подъезда оставалось всего несколько шагов.

– Сколько он вам должен? – спросила я.

– Семён Викторович не рассказывал?

– Если бы рассказывал, я бы не спрашивала.

Мужчины переглянулись.

– Два миллиона восемьсот тысяч.

Я не сразу поняла смысл произнесённых слов. Цифры прозвучали, но никак не складывались в сумму, которую мог задолжать мой муж.

– Вы ошиблись.

– Было бы неплохо.

– У нас нет таких денег.

– Квартира есть.

Я почувствовала, как у меня немеют пальцы.

– Квартира принадлежит мне.

– Семейные люди обычно решают проблемы вместе.

– Это не моя проблема.

– Вы жена Семёна, Наталья Ивановна. Значит, теперь ваша.

Бритоголовый сделал шаг ближе, и Максим прижался к моей ноге.

– Не подходите к ребёнку, – сказала я, удивившись тому, насколько твёрдо прозвучал мой голос.

Высокий положил ладонь товарищу на плечо, останавливая.– Мы не хотим никого пугать. Пока. Просто передайте мужу, чтобы он вышел на связь до завтрашнего вечера. Иначе разговор будет другим.

Они развернулись и ушли.

Я стояла возле подъезда, не чувствуя холода. Максим тянул меня за руку, спрашивал, почему мы не идём домой, а я смотрела, как чёрная машина выезжает со двора.

Два миллиона восемьсот тысяч.

У меня оставалось семь тысяч до зарплаты, кредит за кухню и пятьсот рублей в кармане.

В квартире я первым делом закрыла дверь на оба замка, потом проверила, заперты ли окна. Максим убежал в комнату к игрушкам, а я набрала Семёна.

Абонент оказался недоступен.

Я позвонила ещё раз, потом ещё. Результат не изменился.

Руки дрожали так сильно, что телефон едва не выпал. Я хотела набрать Любу, но палец остановился над её именем. Она приедет, начнёт успокаивать, предложит вызвать полицию, забрать Максима и уехать. Всё правильно. Всё разумно.

Но мне нужен был человек, который знал Семёна лучше меня.

Я нашла другой номер.

Давид ответил после первого гудка.

– Наташа?

От одного его голоса стало немного легче, и это напугало меня не меньше, чем люди у подъезда.

– Давид, ты не знаешь, где Семён?

– Нет. А что случилось?

Я прижала ладонь ко рту, пытаясь собраться.

– К нам приходили двое мужчин. Сказали, что он должен им почти три миллиона. Они смотрели на Максима, Давид. Они специально смотрели на него и говорили, что завтра разговор будет другим.

– Запрись на все замки.

– Я заперлась.

– Никому не открывай. Я сейчас приеду.

– Не надо, я просто хотела узнать...

– Наташа, послушай меня внимательно. Никому не открывай и не выходи из квартиры. Я буду через двадцать минут.

Он отключился.

Я опустилась на кухонный стул и посмотрела на фотографию, висевшую на холодильнике. На ней мы были втроём: я, Семён и Максим. Счастливая семья на фоне новогодней ёлки.

Семён обнимал меня за плечи и улыбался, а Максим сидел у него на руках.

Только теперь, глядя на фотографию, я впервые ясно увидела то, что так долго боялась признать.

В нашу семью снова ехал настоящий отец моего сына.

А человек, которого Максим называл папой, оставил нас разбираться с его долгами.

Глава 3. Давид

Я смотрел на таблицу дежурств уже минут десять, но перед глазами плыли не фамилии – перед глазами стояла пустота. Семён не брал трубку с утра. Сначала я психовал, потом начал придумывать оправдания: спит, разрядился, забил на звонки, потому что знает, что я буду орать. Он умел исчезать, когда надо было отвечать за базар. За последние годы я научился не дёргаться по пустякам.

Но сегодня меня трясло. Не от холода, нет. От какого-то животного чутья, которое никогда не подводило.

Днём позвонил знакомый из охраны подпольного клуба. Сказал, что Смирнов влетел по-крупному. Сумму не называл, но голос у него был такой, будто он сообщает о смерти. Я ещё пытался себя успокоить: ну, проиграл пару сотен, бывает, отдаст, отработает. Я сам ему помогу, если что. Семён же мой друг, я его из любой жопы вытаскивал. Но когда знакомый шепнул цифру, у меня встали волосы дыбом.

Три миллиона.

Я переспросил, подумал, что ослышался. Он повторил. И тогда я понял, что Семён либо свихнулся окончательно, либо решил, что он бессмертный. Три миллиона – это не проигрыш. Это самоубийство.

А потом позвонила Наташа.

Её голос в трубке звучал так, будто она стояла на краю обрыва. Она пыталась говорить спокойно, по-учительски, но слёзы душили её, и каждое слово давалось с трудом.

– Давид... они смотрели на Максима.

Я замер. Сердце пропустило удар.

– Кто?

– Эти люди. Кредиторы Семёна. Они стояли возле подъезда и смотрели. Специально смотрели на него, Давид. На Максима. – её голос дрогнул, и я услышал, как она всхлипнула. – Я не знаю, что им надо. Я не знаю, на что они способны.

У меня потемнело в глазах. Я сам себя не узнал. Я представил Максима. Его светлые волосы, которые так и светились на солнце. Тонкую шею над воротником куртки. Маленькую ладошку, которую он всегда вкладывал в мою, когда мы гуляли. И меня накрыло такой яростью, что перед глазами всё поплыло.

– Я сейчас приеду.

– Не надо, – попыталась возразить она. – Я просто хотела спросить, не знаешь ли ты, где Семён...

– Я не знаю. Но я его найду.

– Давид...

– Я буду через двадцать минут.

Я отключился, не дав ей сказать ни слова. Схватил куртку, даже не застегнув её, и вылетел в коридор. Лёха Воронов – мой зам, мужик, который знал меня как облупленного – как раз нёс две кружки кофе. Отшатнулся, едва не пролил.

– Ты куда? У нас через полчаса совещание!

– Прикрой меня.

– Командир тебя прикроет, но только крышкой гроба. Что случилось-то?

Я остановился. Семён раньше служил с нами, причём не один год, но Лёха знал Смирнова ещё с тех времён, когда мы втроём пропадали в гаражах, пили дешёвое пиво и считали себя бессмертными. Лёха видел, как Семён меняется, но никогда не лез в наши дела.

– Смирнов влез в долги, – сказал я коротко.

– Опять?

– На три ляма.

Лёха присвистнул так, что кофе чуть не выплеснулся из кружек.

– Ну, ёпрст... Это он уже совсем головой поехал. И где он сейчас?

– Не знаю. К Наташе пришли. Напугали её. И ребёнка.

Улыбка с его лица исчезла в ту же секунду. Лёха поставил кружки на подоконник, и его глаза стали колючими.

– Помощь нужна?

– Пока нет. Найди мне адрес клуба, где он играл последние недели. И пробей машину – чёрную, с тонировкой. Наташа номера не запомнила, но она стояла возле их дома сегодня.

– Без номера я тебе что пробью?

– Камеры во дворе есть. Позвони Жоре, он живёт в соседнем подъезде и знает участкового.

Лёха внимательно посмотрел на меня. И хотя я знал, что он хочет спросить ещё что-то, спорить не стал.

– Хорошо. Езжай. Я скажу, что тебя вызвали по семейным обстоятельствам.

– По чужим, – поправил я.

– Ну да. По чужим, – усмехнулся он, но усмешка вышла кривой.

Я ничего не ответил. Лёха знал всё, но никогда не задавал лишних вопросов. Мы слишком долго прослужили вместе, чтобы лезть в душу друг другу.

До дома Смирновых я долетел за семнадцать минут. Нарушил дважды, проскочил на жёлтый, и всю дорогу судорожно жал на кнопку вызова, вдавливая палец в экран телефона. Семён не отвечал.

Я знал его как свои пять пальцев, зал, как он думает. Сначала он проигрывает свои, потом начинает брать в долг, думая, что отыграется. Потом влетает по-крупному, и вместо того чтобы остановиться, лезет в ещё большую петлю. Он всегда верил, что судьба обязана дать ему ещё один шанс. В училище это называли смелостью. Сейчас я понимал – это была просто тупая безответственность, которая маскировалась под удаль.

Я остановился возле их дома. На площадке никого не было. Я осмотрел двор, проверил каждый угол, каждую тень. Никого. Только качели скрипели на ветру, да где-то лаяла собака.

Поднялся пешком на четвёртый этаж. Наташа открыла не сразу. Я слышал, как она спросила "кто там?", как возилась с замками, которые ей не сразу поддались. Два замка, цепочка.

Когда дверь распахнулась, я увидел её лицо, и внутри меня всё оборвалось.

Она была бледная, как бумага. Глаза красные, опухшие, под ними залегли синяки. Волосы выбились из хвоста и липкими прядями прилипли к вискам. Она всё ещё была в строгом школьном костюме – белая блузка, тёмный пиджак, но пиджак уже снят, рукава закатаны до локтей, на коже – красные пятна от нервного расчёсывания. Наташа всегда чесала запястья, когда была на нервяке.

– Ты быстро, – сказала она.

– Где Максим?

– В комнате. Я включила ему мультики.

Я вошёл, захлопнул дверь, сам проверил замки. Потом подошёл к окну, выглянул во двор, проверил, не стоят ли там те, кто смотрел на моего мальчика. Никого.

– Они заходили в подъезд?

– Не знаю, – ответила она, обхватив себя руками. – Мы говорили у подъезда.

– Как выглядели?

Она описала их. Обычные исполнители. Крепкие, в чёрных куртках, с тупыми, злыми лицами. Люди, которых посылают напугать. Настоящий хозяин долга не ездит по дворам, не караулит чужих жён. Он сидит в своём кабинете и ждёт, когда ему принесут бабки.

– Они назвали какие-то имена?

– Нет.

– Машина?

– Чёрная. Большая. Тонированная.

– Марка?

Она посмотрела на меня с усталой досадой. Её глаза блеснули.

– Давид, я в машинах разбираюсь примерно так же, как ты в методике преподавания истории. Чёрная, блестящая, с тонированными стёклами. Всё.

– Ладно. Я узнаю.

– Как?

– Не важно.

– Нет, важно, – сказала она, и её голос вдруг стал твёрже. – Я не хочу, чтобы ты тоже во что-то ввязывался из-за Семёна.

– Поздно.

Она отвернулась. Я сразу пожалел о том, как это прозвучало. Но не успел сказать ничего – из комнаты выбежал Максим.

В одной руке он держал игрушечный танк, в другой – пластмассовую отвёртку из детского набора. Его глаза засияли, когда он увидел меня.

– Дядя Давид!

Глава 4. Давид

Максим бросился ко мне и обхватил мои ноги. Я положил ладонь на его макушку, и под пальцами заструился шёлк волос, пахнущих детским яблочным шампунем.

Наташа замерла рядом. Я слышал, как она перестала дышать – короткий, рваный вдох, и тишина. Она всегда так делала. Стоило мне задержать взгляд на пацанёнке, стоило взять его на руки, стоило просто прикоснуться – она превращалась в соляной столб, в натянутую струну, которая ждала, что я ударю. Ударю вопросом, который висел между нами шесть лет, как ржавый топор над головой.

Я никогда не спрашивал, и она никогда ничего не говорила.

Шесть лет мы жили рядом с правдой, которая душила нас обоих. Мы носили эту правду в себе, как носили бы гранату с выдернутой чекой, молясь, чтобы однажды не споткнуться.

– Мы с папой будем собирать танк, – сообщил Максим, поднимая на меня серьёзные глаза. – Он обещал, только его всё нет. Мама говорит, что он придёт вечером.

Я посмотрел на Наташу. Она сжала губы и отвернулась.

– Может быть, начнём собирать, а твой папа потом к нам присоединится? – предложил я, чтобы поддержать мальчика.

– А ты умеешь? – недоверчиво спросил он.

– Я всё умею.

– Мама говорит, что так только хвастуны говорят.

– Да? Пожалуй, она права. Твоя мама очень умная.

– Она же учительница, – сказал он так серьёзно, будто это всё объясняло. – Хочешь, я покажу тебе новую пушку? Она стреляет далеко. Папа сказал, что научит меня стрелять из настоящей, когда я подрасту. Он сказал, что мальчики должны уметь защищать своих мам.

Кровь бросилась мне в голову. Я сжал зубы так, что они заныли. Он учил моего сына защищать мать? Он? Человек, который жил за счёт Наташи, тратя все деньги на водку и карты?

– Очень хочу, но потом ты пойдёшь играть. Мне нужно поговорить с мамой. – Я сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле.

Максим потащил меня в комнату. На полу валялись детали конструктора, машинки, книги, разобранная железная дорога. Максим уселся на ковёр, выложил передо мной танк и принялся подробно объяснять, где у него башня, почему колёса такие, и как он будет сокрушать врагов.

Я слушал его, но видел только руки. Те же длинные пальцы, те же широкие ногти. Такие руки были у меня в детстве. Мать говорила: пианист вырастет. Отец: только гайки крутить.

Максим поднял голову.

– Дядя Давид, а ты тоже на войну поедешь?

Вопрос ударил как пощёчина.

– Почему ты спрашиваешь? А кто ещё едет?

– Папа сказал, что поедет. Там много денег платят, и мы станем богатыми. Мама тогда перестанет грустить. Она всегда грустит, когда папа уходит. А когда он приходит – она плачет. Я не знаю почему, дядя Давид. Она же должна радоваться, да? Когда папа приходит, надо радоваться.

Я перевёл взгляд на Наташу, застывшую в дверях.

– Семён собирается подписать контракт?

– Он говорил об этом, – ответила она тихо. – Я думала, просто пугает.

– Когда говорил?

– Вчера. Перед тем как уйти. Он был пьяный и злой, и он кричал, что мы нищие, что я не умею беречь деньги, что он устал от такой жизни. А потом он взял куртку и ушёл. Я думала, он остынет. Думала...

Я встал, сжав кулаки. Внутри меня закипала такая злоба, что я боялся сказать лишнее при Максиме.

– Максим, поиграй пока один, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Мы с мамой будем на кухне.

– А танк?

– Соберём. Как я и обещал.

Он кивнул и снова уткнулся в конструктор. На кухне Наташа поставила чайник. Руки у неё всё ещё ходили ходуном, и она сжала их, пытаясь унять эту дрожь.

– Тебе чай или кофе?

– Ничего.

– Мне нужно чем-то заняться, Давид. Дай мне заняться чем-то, иначе я сойду с ума.

– Тогда чай.

Она повернулась к шкафчику, достала кружки, открыла дверцу. И вдруг застыла. Я видел, как её плечи напряглись.

– Здесь деньги лежали, – сказала она, не поворачиваясь ко мне.

– Какие деньги?

– Двадцать тысяч. На садик, на коммуналку, на обувь Максиму. Я откладывала.

Она начала лихорадочно открывать ящики, проверять коробки с крупой, заглядывать за банки. Делала это быстро, нервно, хотя прекрасно понимала, что деньги не могли сами переползти в другое место. Или испариться.

– Сёма забрал, – произнесла она. Я промолчал. Что тут скажешь? – Он знал, где они лежат. Больше никто не знал.

Она повернулась ко мне, и в её глазах больше не было слёз. Только пустота и обречённость.

– Позвони в банк, – сказал я.

– Зачем?

– Проверь карты. Возможно, он взял не только наличку. У него есть доступ к твоим кредиткам?

– Есть, но он не мог. Он бы не взял наши деньги. Он же знает, что мы не можем себе позволить... Он же не дурак, Давид. Он знает, что если он заберёт всё, мы не выживем. Мы просто не выживем. А Максим... он любит Максима. Он правда любит его, я видела...

– Наташа. Проверь.

Она смотрела на меня, и я видел, как борются в ней надежда и страх. Потом она достала телефон, открыла приложение банка. Её лицо медленно теряло краски.

– С кредитной карты снято сто пятьдесят тысяч, – прошептала она.

– Когда?

– Вчера вечером.

– Есть ещё карты?

– Одна. Пустая.

– Проверь.

– Там же ничего нет...

– Наташа.

Она послушно открыла приложение другого банка, и её глаза расширились.

– Он увеличил лимит. На триста тысяч. Как он это сделал? Я не понимаю, Давид...

– Деньги сняты?

– Да.

Я выругался не сдерживаясь.

– Не выражайся при ребёнке, — автоматически одёрнула она.

– Ребёнок в другой комнате!

– Всё равно.

Даже в этом аду она оставалась учительницей, матерью, человеком, который цеплялся за остатки привычного порядка. Пока её муж выгребал из дома всё, что было можно.