Buch lesen: "Покойник из гроба"

Пролог

В ночь с седьмого на восьмое ноября тысяча восемьсот восемьдесят второго года сторож Волкова кладбища Никодим обходил свой участок и ругался сквозь зубы на погоду, которая, по его твёрдому убеждению, была не петербургская, а какая-то вовсе бессовестная.

С неба сыпало не то дождём, не то снегом, не то тем и другим сразу, как будто природа никак не могла решить, что ей угоднее, и на всякий случай выдавала и то и другое. Фонарь в руке Никодима чадил, мигал и бросал на могильные камни жёлтые пятна, в которых кресты то вытягивались, то приседали, как пьяные гости на поминках. Сам Никодим, отставной фельдфебель, человек широкой кости и неширокой фантазии, покойников не боялся: за двадцать лет службы на кладбище он убедился, что мёртвые — народ смирный, не воруют, не буянят и никогда не жалуются начальству. А вот начальство — другое дело. Начальство покойникам не чета: оно как раз и ворует, и буянит, и жалуется, и требует отчёта за всякую разрытую могилу, будто Никодим сам её рыл.

Поэтому, когда фонарь выхватил из темноты свежий холм могилы купца Сыча — того самого, которого хоронили третьего дня, — и Никодим увидел, что холм этот больше не холм, а развороченная куча земли, сердце у него ухнуло не от страха, а от предчувствия беды.

— Эт-та что ж такое, — сказал он фонарю, как говорят свидетелю, — эт-та что ж, выходит, опять эти... прости господи.

Он подошёл ближе. Земля была разрыта аккуратно, без лишней спешки: лопата ходила ровно, комья лежали с одной стороны, доски отвалены в сторону — не то что у лихорадочных воров, которые роют как кроты, куда попало. Кто-то копал на совесть, по-хозяйски, точно у себя в огороде.

Гроб был вскрыт.

Крышка стояла прислонённая к кресту, внутри, в сером ночном свете, белела подушка и смятый шёлк обивки. И не было в гробу того, что полагается лежать в гробу: покойника не было. Гроб был пуст.

Никодим перекрестился не глядя, сунул руку за пазуху за спичками, хотя спички ему были без надобности, и постоял так минуты две, решая, что хуже: доложить начальству про разрытую могилу или сделать вид, что ничего не видел, и всю жизнь ждать, что покойник сам придёт объясняться. Потом он вспомнил, что купец Сыч лежал не один — при нём, говорили, положили бриллиантовую булавку, вещицу ценой в пятнадцать тысяч, — и понял, что молчать нельзя: за пятнадцать тысяч начальство и его самого закопает, и ещё присыплет.

И Никодим, придерживая фонарь, зашагал к сторожке — сообщать, что на вверенном ему участке произошло событие, какого за двадцать лет не бывало: у него украли покойника.

Или, подумал он, уже у самой двери, покойник ушёл сам. Что в ноябре, при такой погоде, пожалуй, даже понятнее: в такую ночь и живому-то из дому выходить неохота, а уж мёртвому — и подавно.

Глава первая,

в которой страховой агент приносит полис, а полис приносит беду

Утром девятого ноября ателье «Светопись Вересова» пребывало в состоянии обычного утреннего переполоха, то есть в полном порядке, который Макарка изо всех сил изображал.

— Барин, — говорил Макар, протирая кассету тряпицей и при этом глядя на неё с таким подозрением, будто кассета собиралась его обмануть, — а вы знаете, что покойники, ежели их снимать, выходят лучше?

Вересов, сидевший у окна с лупой над визитной карточкой, не поднял головы.

— Откуда ж мне знать, Макар, — отозвался он, — я покойников не снимал. Пока что.

— А я знаю. Мне вчера на Сытном один человек сказывал. Говорит, покойник — самый спокойный клиент: не моргает, не вертится, выдержку хоть час держи. И ежели его снять как следует, он выходит правдивее живого, потому как живой на стекле всё одно притворяется, а мёртвому притворяться уже без надобности.

Вересов отложил лупу.

— Это, Макар, называется посмертная съёмка, — наставительно произнёс он. — Занятие почтенное, между прочим. Иной раз только так и остаётся у матери карточка дитяти, которого бог прибрал. Ты бы поменьше слушал Сытный рынок, а побольше — хозяина.

— Так я и слушаю, — обиделся Макар. — Я к тому и веду, что у вас, барин, талант к мертвецам. Раз вы на прошлой неделе живую покойницу на снимке нашли, стало быть, и мёртвого живого сыщете. Это ж одна наука, только задом наперёд.

Вересов усмехнулся. Логика у Макара была, как всегда, кривая, но не без основания: после дела Полуяновых на ателье и впрямь стали смотреть как на место, где проявляется то, чего не было. Славы своей Вересов не искал, но клиенты шли, и в хозяйственной книге под номером сорок семь стояла приписка, которую он сам сделал накануне: «Пластина с двумя лицами. Светопись не лжёт».

Не успел Вересов договорить, как в приёмную вплыл первый утренний заказчик — коллежский асессор в отставке, господин с бакенбардами, уложенными как два начищенных сапога, и с тем особенным выражением лица, какое бывает у людей, пришедших сниматься впервые и уже заранее недовольных результатом.

— Мне, милостивый государь, карточку, — объявил он, боязливо косясь на камеру, стоявшую в углу павильона, как косятся на заведённый пистолет. — Только, прошу заметить, без всякого колдовства. Наслышан я, что ваша машина, извините, души похищает.

— Не похищает, — успокоил его Вересов. — Всего лишь берёт взаймы на несколько секунд. И отдаёт с процентами: на стекле выйдет ваше лицо, а не душа. Душу, сударь, светопись покамест снимать не обучена — для этого, извините, есть исповедь.

Заказчик подозрительно покосился на Вересова, потом на Макара, который уже нырнул под чёрное покрывало камеры и оттуда, как из-за ширмы, таращил на гостя весёлые глаза.

— А отчего он у вас там прячется? — шёпотом спросил асессор. — Или это и есть... колдовство?

— Это, сударь, называется «фокусировка», — серьёзно ответил Вересов. — Макар, вылезай, напугал клиента.

Макар вынырнул из-под плата с видом фокусника, у которого не получился фокус.

— Я, барин, не нарочно, — отозвался он, отряхиваясь. — Просто у господина бакенбарды — загляденье. Я думал, может, с такого ракурса они лучше выйдут. Как два сапога, ей-богу. Только сапоги-то не начищенные.

— Молчи, — велел Вересов, едва сдерживая смех, и повёл асессора в павильон.

Снимал он его долго и терпеливо, уговаривая не моргать и не цепляться за подлокотники с видом человека, которого вот-вот казнят, — и, как всегда в таких случаях, вышел у асессора на карточке человек куда добрее и растеряннее, чем тот полагал себя в жизни. Вересов давно заметил это свойство светописи: она снимает с человека всё напускное, оставляя одну суть, и суть эта у большинства людей оказывается куда приличнее, чем они сами о себе думают.

Когда довольный асессор, расплатившись и бормоча про «однако ж не похитила», укатил, Макар долго смотрел ему вслед, а потом изрёк:

— Барин, а ведь у него душа-то, видать, добрая. Только бакенбарды злые.

— У всякого, Макар, своя светопись, — отозвался Вересов, убирая кассету. — Один выходит на стекле добрее жизни, другой — злее. И никто, заметь, не выходит таким, каким сам себя мнит. В этом, брат, и состоит всё наше ремесло: проявлять не то, что человек показывает, а то, что у него за этим.

После ухода асессора Вересов присел к конторке и разобрал утреннюю почту — занятие, которое он с некоторых пор исполнял с опаской, как разбирают корзину, в которой может оказаться что угодно. Почты нынче приходило вдвое против прежнего: после дела Полуяновых ателье «Светопись Вересова» значилось в списке петербургских достопримечательностей, и писали ему все — от благодарных вдов до сумасшедших, требовавших снять «ихнего домового, который безобразничает по ночам».

Первым из конверта выпал газетный листок, заложенный каким-то доброжелателем. «Петербургская сторона в недоумении, — писали в заметке, — ибо с некоторых пор на Аптекарском острове проживает фотограф, который находит на стекле то, чего не было в павильоне, а в гробах — то, чего не положили при погребении». Далее доброжелатель, не стесняясь, приписывал Вересову «сношения с потусторонним», что было и лестно, и обидно, и совершенно бесполезно для торговли.

— Ишь, барин, — хмыкнул Макар, заглядывая через плечо, — вы у них, почитай, как колдун. Теперь к нам, небось, одни покойники и записываться станут. Надо бы над дверью вывеску сменить: «Съёмка живых и явление мёртвых».

— Мёртвых, Макар, снимать — ремесло почтенное, — отозвался Вересов, откладывая газету, — но кормиться с него не след. Слава, она как двойная экспозиция: пока заказчики глядят на одно лицо, другое, глядишь, уже уходит из кадра. Так что ты вывеску не трогай, а лучше подай-ка мне хозяйственную книгу. Проверим, не растеряли ли мы с тобой за всеми этими покойниками обыкновенных живых заказчиков.

Хозяйственная книга, толстая, в коленкоровом переплёте, была у Вересова тем же, чем у иного купца — амбарная: всё в ней было записано, всё учтено, и под номером сорок семь, сразу под припиской «Пластина с двумя лицами. Светопись не лжёт», шли столбиком заказы — визитные карточки, семейные портреты, виды для альбомов. Живые, слава богу, покамест преобладали.

— Ну вот, — подытожил Вересов, захлопывая книгу, — живы. А теперь, Макар, прибери павильон: у меня с утра предчувствие, что нынче к нам придёт не заказчик, а дело. Такие дела, брат, звонят в колокольчик по-особому: не как покупатель, а как человек, у которого за душой — чужое.

Не успел он договорить, как колокольчик звякнул ещё раз — на этот раз робко, вполголоса, как звякает он, когда входит человек, заранее просящий прощения. Вошла дама в глубоком трауре, с лицом, утопленным в чёрный креп, и с ридикюлем, который она держала перед собой, как держат свечу.

— Господин фотограф, — начала она тихо, едва переступив порог, — мне вас рекомендовали... как человека, который... который не боится.

— Чего именно, сударыня? — вежливо спросил Вересов, хотя уже по крепу и по ридикюлю догадался, о чём пойдёт речь.

— Покойников, — выдохнула дама и перекрестилась. — Мне надобно снять... сыночка моего. Он у меня вчерась преставился. Я хочу, чтоб карточка на память осталась. А здешние, — она всхлипнула, — здешние фотографы отказываются. Говорят: «не берём таких». А вы, сказывают, берёте всё.

Вересов помолчал, потом мягко взял даму за руку и усадил.

— Беру, — мягко ответил он. — Сядьте, сударыня, отдышитесь. И скажите мне, где нынче покойный... где сынок ваш нынче находится.

— Дома, — прошептала дама. — В зале, на столе. Обмыли, прибрали. Ждёт.

— Вот и славно, — кивнул Вересов. — Я приеду. Сниму при дневном свете, тихо, как он лежит. Выйдет карточка, за которую не стыдно. — Он помолчал и прибавил, глядя ей в глаза: — И не бойтесь, сударыня. Посмертный снимок — дело богоугодное. Светопись, она ведь затем и дана человеку, чтобы удерживать то, что уходит. Живых — для живых. А тех, кого уже нет, — для тех, кто остался.

Дама заплакала — тихо, благодарно, — и Макар, замерший у камеры, потихоньку смахнул что-то с глаза, а потом, чтобы скрыть это, принялся яростно протирать объектив, который и так был чист, как слеза.

— Барин, — заговорил он, когда дама ушла, оставив адрес и, к удивлению Вересова, половину платы вперёд, — а правду говорят, что покойников снимать — это вам зачтётся? Ну, на том свете?

— Не знаю, как на том, — усмехнулся Вересов, — а на этом зачтётся наверняка. Люди, Макар, за всё платят, но дороже всего — за память. Сними живого — он тебе заплатит и забудет. А сними покойного — и мать твоя карточка до гроба будет стоять в красном углу, и тебя, глядишь, добрым словом помянут. — Он задумался. — А впрочем, не ради этого. Ради того, что иначе нельзя. Светопись, брат, не лжёт, но и не отворачивается. А мы с тобой — её слуги.

Макар, поражённый этой речью, долго молчал, а потом, как бы про себя, проговорил:

— Стало быть, и наш покойник, с Волкова, — он тоже, выходит, для кого-то память. Только для кого — вот вопрос.

— Вот именно, — кивнул Вересов. — Для кого-то память, для кого-то страх, для кого-то убыток. Покойник, Макар, — он как карточка: каждый смотрит и видит своё. Один — сына, другой — должника, третий — спасение. А что на ней на самом деле, — он пожал плечами, — то и предстоит нам с тобой выяснить.

И, как по заказу, колокольчик над дверью звякнул коротко и как-то по-деловому, без лишнего, и в приёмную вошёл человек в дорожной шинели, с лицом, похожим на стёртый дагеротип, и с кожаным портфелем с медными углами — из тех, что носят люди, которым доверено чужое.

Вересов его сразу узнал: вчера под вечер этот человек уже заходил, мялся, говорил что-то про покойника, который пропал из собственного гроба, и ушёл, пообещав вернуться с бумагами. Теперь, судя по портфелю, бумаги прибыли.

— Господин Вересов? — спросил посетитель, снимая мокрую от снега фуражку. — Корней Аполлонович Вешняков, агент страхового общества «Россия». Мы с вами вчера имели беседу. Я, как обещал, принёс-с.

Он положил портфель на стол — на то самое место, где у Вересова обыкновенно лежали свежие отпечатки, — щёлкнул замками и принялся выкладывать бумаги с той бережностью, с какой выкладывают не бумаги даже, а чужие нервы.

— Полис, — начал он, — по коему застрахован предмет. Опись вещей, положенных во гроб. Заявление вдовы. И, — он понизил голос и оглянулся на дверь, — смета расходов, которую моё начальство желает видеть прежде, чем платить пятнадцать тысяч. Ибо платить, сударь, оно не желает вовсе.

Вересов взял полис, пробежал глазами. Всё было, как вчера: купец второй гильдии Мирон Прохорович Сыч, галантерейная и ювелирная торговля на Гороховой, пятидесяти восьми лет... нет, поправил он себя, шестидесяти одного. Хоронили на прошлой неделе на Волковом, а намедни могилу нашли разрытой, гроб вскрытым, а гроб пустым. Нет покойника, и нет того, что при нём положили. А при нём, сударь, лежала вещица, которой цена — пятнадцать тысяч: бриллиантовая булавка, застрахованная у них в обществе.

Вересов отложил полис и развернул опись — лист, разлинованный по графам, где против каждой вещи стояла оценка: икона, шёлковая подушка, облачение покойного, а внизу, жирно и дважды подчёркнутая, — «булавка бриллиантовая, аглицкой работы, в три карата, — пятнадцать тысяч рублей». На эту двойную черту Вересов и задержал взгляд, как задерживают взгляд на человеке, который в толпе отчего-то смотрит на тебя.

— А позвольте полюбопытствовать, — спросил он, не поднимая глаз, — кто составлял опись? И кто при том был, когда булавку клали во гроб?

Вешняков замялся, потёр переносицу, и лицо его, и без того похожее на стёртый дагеротип, стало вовсе неразборчивым.

— Опись составлял я, — признался он, — со слов вдовы. А клала булавку... сама Пелагея Игнатьевна. При свидетелях, как водится. — Он снова замялся. — Свидетели, правда, из прислуги, и зовут их, сколько я ни спрашивал, всякий раз по-разному. Но это уж, сударь, не моя забота: моя забота — чтобы общество не выплатило вдове пятнадцать тысяч за бриллиант, которого, может статься, и в гробу-то не было.

— А может статься, и в гробу-то никого не было, — тихо прибавил Вересов, и Вешняков, не расслышав или сделав вид, что не расслышал, торопливо зашуршал бумагами.

Вересов же, наблюдая, как у страхового агента дрожат руки над портфелем, подумал, что в этом деле всё — как на заведомо дурном негативе: чем дольше смотришь, тем больше проступает того, чего не ждал. Опись со свидетелями «всякий раз по-разному», полис на бриллиант, положенный в гроб, вдова, которая «сама клала», — и всё это накрыто, как саваном, аккуратным словом «пропажа». А пропажа, знал Вересов, бывает двух сортов: та, что случается, и та, что устраивается. И от того, к какому сорту относится эта, зависело всё остальное.

— Корней Аполлонович, — проговорил он, откладывая полис и глядя на Вешнякова в упор, — а вы мне вот что скажите, да только честно, как перед... ну, хотя бы как перед своим правлением. Страховое общество — оно ведь не с бухты-барахты нанимает фотографа разыскивать бриллиант. Для бриллианта у вас есть агенты, у полиции — сыск. А вы пришли ко мне, к человеку, который снимает лица. Стало быть, надобно вам от меня не лицо вора, а что-то другое. Что?

Вешняков открыл рот, закрыл, поправил на переносице несуществующие очки и, собравшись с духом, проговорил, понизив голос до шёпота:

— Вы, сударь, проницательный человек. Правление наше полагает... — он оглянулся на дверь, за которой в приёмной никого не было, но осторожность, как известно, не знает выходных, — правление наше полагает, что смерть купца Сыча может оказаться... э-э... не совсем смертью. Мы в таких делах, признаться, видали всякое. Страховали мы, почитай, и живых, и мёртвых, и тех, кто между ними. И вот что я вам скажу: когда застрахованный предмет пропадает вместе с покойником из могилы — это уж, извините, не кража, это представление. А представления, сударь, ставят для того, чтобы кто-то за них заплатил.

— И платить, выходит, придётся вам, — кивнул Вересов.

— Или вдове, — не удержался Вешняков и тут же испуганно прикрыл рот, как человек, сказавший лишнее.

Вересов усмехнулся. Картина прояснялась, как проясняется лицо на стекле: общество не хочет платить вдове, вдове не терпится получить, а между ними, в гробу, которого, может статься, и не было, лежит — или не лежит — покойник с бриллиантом. И вся эта механика, при всей своей кладбищенской мрачности, была устроена, как хороший театр: с занавесом, с гримом и с кассой.

— Хорошо, — решился он наконец. — Я возьмусь. Но с условием, Корней Аполлонович: я работаю так, как работаю, — смотрю сам, спрашиваю сам и выводы делаю сам. Ежели ваш покойник окажется жив, я вам его покажу — на стекле, как и положено моему ремеслу. А ежели окажется мёртв по-настоящему — вы уж не обессудьте: мёртвого я вам воскрешать не обучен. Воскрешают, сударь, в другом ведомстве.

Вешняков закивал так рьяно, что его стёртое лицо на миг проступило, как проступает на дагеротипе давняя, полузабытая черта.

— Позвольте, — остановил его Вересов, — я человек простой, фотографический. Объясните мне, как вы страхуете бриллиант, который кладут в гроб. У вас что, покойники по контракту?

Вешняков вздохнул, как человек, который объясняет одно и то же уже не первый раз и всякий раз без удовольствия.

— У нас, сударь, страхуют всё, что имеет цену и что можно потерять. Булавка сия перешла к господину Сычу по наследству от тётки и была застрахована ещё при жизни покойного, на случай кражи и пропажи. А пропажа вышла, как видите, посмертная. Вдова, Пелагея Игнатьевна, в истерике, наследники грозятся, начальство моё рвёт и мечет. А полиция разводит руками: кому, говорят, охота в ноябре по кладбищам лазить?

— А мне, выходит, охота? — усмехнулся Вересов.

— Говорят, вы умеете находить то, чего никто не видит, — произнёс Вешняков, и в голосе его не было лести, одна надежда. — И, что важнее, умеете смотреть так, что мёртвые у вас на снимках выходят правдивее живых. А нам как раз и надобно, чтобы кто-нибудь на этого покойника посмотрел — внимательно. Может, тогда и булавка найдётся. А может, и сам Сыч.

Макар, всё это время стоявший за притолокой с горящими глазами, не выдержал и высунулся:

— А ежели покойник найдётся да окажется с подковками на каблуках, за подковки отдельная такса!

Вешняков вздрогнул, увидев Макара, но быстро оправился: за вчерашний визит он, видно, уже понял, что в этом ателье всё устроено не совсем как у людей.

Вересов тем временем думал. Дело было дурное со всех сторон: ноябрь, кладбище, покойник, страховое общество, которое не хочет платить, и вдова, которая не хочет ждать. Но было в этом деле и то, что заставляло его щуриться так, как он щурился, разглядывая сомнительный негатив: слишком уж гладко всё сходилось, слишком уж удобно покойнику было исчезнуть именно с бриллиантом. Так удобно, что хотелось спросить: а не сам ли он устроил себе эти удобства?

— Уговор, сударь, — проговорил Вересов наконец. — Покойников, ежели они воскреснут, снимаю при полном свете. И за двойную цену. А главное — работать буду, как работаю: без полиции в спину, но и без полиции за спиной. Ежели найду вора — вор ваш. Ежели найду что похуже вора — тогда уж не обессудьте.

Вешняков торопливо закивал, забормотал что-то про аванс, про расходы и про «дело, не терпящее отлагательств», сунул Вересову карточку и попятился к двери.

Когда колокольчик звякнул ему вслед, Макар уже натягивал тулупчик.

— Ну что, барин, — бодро начал он, хотя зубы у него слегка постукивали, — на кладбище?

— На кладбище, — кивнул Вересов. — Только достань-ка из шкафа камеру: покойника, который гуляет по собственному кладбищу, надобно будет снять. Уж больно мне любопытно, каким он выйдет на стекле.

Макар выволок камеру, крякнул под её тяжестью, но не зароптал: по части таскания камеры он давно знал своё место в этом ателье — сразу за хозяином и чуть впереди всех неприятностей.