Buch lesen: "Венец или монастырЬ"

Глава 1 Лошадь с приданым.

Шум осенней ярмарки в селе Монастырском Кузнецкого уезда оглушал. К середине октября, когда первый санный путь еще только ожидали, а притоки Томи уже подернулись ледком, в Монастырское съехался весь уезд. Тайга и пашни дали добрый урожай, и теперь сибирские старожилы, кряхтя, развязывали тугие мошны. Над базарной площадью, зажатой между крепкими пятистенками и деревянной церковью, стоял плотный гул. Пахло сырой кожей, дегтем, кедровым орехом, сушеной рыбой и кониной.

Максим Иванович, степенный сибирский купец в тяжелом суконном кафтане, неторопливо пробирался сквозь толпу к конным рядам. Сапоги его, густо смазанные дегтем от дерзкой таежной грязи, глубоко увязали в колее. Кузнецкая земля была богатой, но упрямой. Здесь слабая скотина не выживала — конь требовался надежный, костистый, способный и плуг по глине тянуть, и в тайгу за кедром пойти.

У бревенчатой коновязи стоял Иван Петрович — мужик тертый, хитрый, из местных челдонов, чьи предки еще при воеводах в этих краях укоренились. Рядом с ним перебирал крепкими ногами приземистый, широкогрудый гнедой жеребец кузнецкой породы. Мощная шея, густая грива в репьях — настоящий таежный боец.

— Здорово бывал, Иван Петрович, — солидно, по-сибирски протяжно пробасил Максим Иванович, останавливаясь у воза. — Что за зверя из тайги вывел? Нешто продаешь, или так, перед волостным начальством похвалиться привел?

— И тебе не хворать, Максим Иванович, — отозвался тот, степенно, без суеты поправляя меховой картуз. — Коня не продаю — кусок жизни от сердца отрываю. Жеребец — чистый камышовый волк! В тайге не побежит, волка копытом забьет, в сугробе по грудь вывезет. Для хозяина — клад, а лодырю какому ни за какие тыщи не отдам.

Максим Иванович подошел ближе. По-сибирски, без лишних слов, он заглянул коню в пасть, проверил крепкие, широкие копыта, похлопал по крупу, налитому литой силой.

— Зубы добрые, — согласился Максим Иванович, прищурив обветренные глаза. — Да только норовом, видать, крут. Кузнецкий упрямец. За такого буяна больше семидесяти рублев серебром в наш базарный день никто не выложит. Томские купцы и вовсе за тридцать меринов скупают.

Иван Петрович аж сплюнул на истоптанную землю.

— Семьдесят?! Да ты окстись, Иваныч! Мы в Монастырском, под боком у святого места стоим, а ты так Христа гневишь! Сто сорок — и то по знакомству, потому как из одного уезда. Мне мошна к спеху нужна. Сын у меня, Ванька, в полную силу вошел. Женить пора, новую заимку рубить надо, хозяйство от усадьбы отделять. Парнишка — кремень, медведя в одиночку брал, не пьющий, до работы злой. Ему баба нужна под стать, а не копеечный торг за коня.

Максим Иванович дрогнул бородой. Про Ивана Ивановича в волости худа не говорили — парень был справный, сильный, истинный сибиряк. А у самого Максима Ивановича дома Анютка засиделась. Девятнадцатый год — по здешним меркам девка на выданье, лицом бела, плечом широка, характер — чистый лед, ни под кого не гнется, а в руках любая работа спорится.

— Женить, говоришь? — Максим Иванович подошел ближе, так что их меховые воротники почти соприкоснулись. — Дело хозяйское. Нынче в Сибири без доброй хозяйки мужчине пропасть — тайга кругом. Да только где ты ему девку найдешь, чтоб и в мороз печь топила, и со скотиной управлялась, и отцовское золото берегла? Моя вон, Анна Максимовна… Семь сундуков приданого соткала, амбары под замком держит. Сама как княгиня, а гордости — в меру, для доброго мужа.

Иван Петрович замер. Разговор о лошади мгновенно уступил место главному сибирскому расчету — крепости рода. В глазах старого челдона вспыхнул огонек.

— Анна Максимовна, говоришь? — протянул он, оценивающе глядя на крепкую фигуру Максима Ивановича. — Слыхал. Строгая девка, настоящая кузнецкая кость. Моему Ваньке как раз такую и надо, чтоб его таежную дурь ломала, да в доме порядок держала. Так что же мы, Монастырские, томским да б

Барнаульским кланяться будем? Зачем добрую кровь из уезда выпускать?

— И то верно, — медленно произнес Максим Иванович. — Твой гнедой, конечно, ста сорока не стоит. Но если мы дело к законному браку повернем… Если Анютка моя в твой дом войдет, так и конь этот, почитай, из одних рук в другие, родные, перейдет.

— Твоя правда, — ударил себя по полам кафтана Иван Петрович. — Давай так: за коня отдаешь мне восемьдесят пять рублей серебром. Но уговор святой — в следующее воскресенье я к тебе со сватами, с волостным старостой и с Иваном моим приезжаю. Руки за девку пожать, да сундуки осмотреть.

— Восемьдесят пять — ладно, по рукам! — отрезал Максим Иванович и протянул свою широкую, как лопата, ладонь. — Но конь сегодня же идет на мой двор. А в воскресенье жду. Пироги с тайменем прикажу испечь, настойку на кедровом орехе выставлю. Посидим, парня твоего послушаем, Анюте покажем.

Они с размаху ударили по рукам. Шум Монастырского базара словно отступил перед этой суровой, чисто сибирской сделкой. Жеребец глухо фыркнул, выпуская густой пар из ноздрей. Отцы, довольные уговором, зашагали к трактиру — обмыть покупку, которая так неожиданно определила судьбу их детей.

Глава 2 У колодца.

Гладкий березовый ворот колодца, побелевший от времени и частых дождей, приятно холодил ладони, но Анна не выпускала из рук мокрую цепь. Вода внизу, глубокая и черная, казалась сейчас спокойнее ее собственного сердца. Начищенное до зеркального блеска ведро стояло на бревенчатом срубе, расплескивая капли на сухую траву, а девушка все смотрела вниз, словно надеялась разглядеть там спасение от неминуемой беды.

У парадного крыльца большого пятистенка слышался заливистый хохот, звяканье богатой конской упряжи и зычные голоса. Приехали. Прикатили на сытых конях через всю Томскую губернию, радетели, выкупить ее девичью волю за серебряные рубли да городские шали. В Усятах все знали, что к Максиму сегодня везут сватов из самого Сафоново.

Тень упала на сруб внезапно. Анна не обернулась, но по тяжелому, с присвистом дыханию узнала отца. Максим остановился на шаг позади, оправляя по привычке праздничную шелковую рубаху, перехваченную узорным поясом. Его широкая борода, тронутая сединой, гневно подрагивала.

— Ты что ж это, девка, удумала? — негромко, но каменно процедил он, косясь в сторону избы. — Гости на крыльцо, а она у колодца прячется, как сирота казанская? Живо иди косу переплети да выходи кланяться. Не позорь меня перед людьми.

Анна сжала березовый край сруба так, что побелели пальцы.

— Не пойду я, тятя, — тихо, но твердо ответила она, не поднимая глаз. — Не мил мне их сынок. Сваты назад уедут, как приехали.

Максим шагнул ближе, схватил дочь за предплечье и резко развернул к себе. В его глазах полыхнула непривычная, злая жестокость.

— Сваты приехали — замуж пойдешь! — отрезал он, и жила на его лбу надулась багровым шнуром. — Слово мое отцовское, назад не воротится. Человек почтенный, при деньгах, свое дело имеет — гурты коров с самого Алтая в Сафоново перегоняет. На всю округу купец!

— Пойду только за Ивана, — Анна подняла на отца полные слез, но упрямые глаза. — Обещалась я ему.

Отец на мгновение осекся, а потом зло, презрительно усмехнулся:

— Так и это Иван! Иван Иванович жених-то твой будущий. Жизнь в шелку проведешь, дура!

— Не тот Иван! — вскрикнула Анна, и слеза наконец покатилась по ее бледной щеке. — Мой Иван — батрак твой, что впроголодь у нас на дворе спину гнет, а этот ваш… чужой он мне! Сердцу не прикажешь, тятя!

Лицо Максима потемнело от ярости. Он отпустил ее руку и замахнулся тяжелым кулаком, но сдержался, лишь ткнул пальцем в сторону горизонта, где за рекой угадывались монастырские стены.

— Тот, не тот — против слова отцовского пойдёшь, так в монастырь отдам! — прорычал он, наклоняясь к самому ее лицу. — Будешь там до гробовой доски грехи свои замаливать да сухари святой водой размачивать, коли воле моей покориться не желаешь. Хлеб у меня есть кому оставить, а позор в доме терпеть не стану. Считаю до трех, Анька. Иди в дом, паршивая.

Анна подняла глаза на березовый ворот, и перед ней пронесся душный июльский полдень на усятских лугах. В тот год трава поднялась сочная, густая — по пояс. Отец, как обычно, нанял на покос пришлых людей, и среди них был Иван. Говорили, он бобылем живет, ни кола ни двора, подряжается на тяжелую поденную работу, где придется. Там, на бескрайнем звенящем лугу, они и встретились.

Она вместе с другими бабами сгребала высушенную траву в копны. Воздух пах горькой полынью, медом и горячим потом. От непривычной жары кружилась голова. Вдруг коса одного из мужиков свистнула слишком близко — Анна споткнулась о кочку, едва не упав прямо на острые зубья грабель. Но чьи-то сильные, загрубевшие от работы руки подхватили ее у самой земли.

Она подняла глаза и утонула в сером, спокойном взгляде. Это был Иван. На нем была пропотевшая, серая от пыли рубаха, на лбу выступили капли пота, а светлые волосы прилипли к вискам. Он не улыбался, но держал ее бережно, будто она была из хрупкого стекла.

— Осторожнее, девица, — тихо сказал он, отпуская ее. — Трава нынче тяжелая, косари умаялись, не ровен час — беда случится.

Весь оставшийся день Анна невзначай поглядывала в его сторону. Иван косил широко, размашисто, без устали, уходя далеко вперед остальных батраков. Вечером, когда измученные люди сели у костра ужинать принесенным из деревни хлебом и молоком, он держался особняком. Сидел один, на краю поля, чинил треснувшее топорище.

Анна сама не поняла, как ноги привели ее к нему. Она протянула ему глиняную крынку:

— На вот, испей, Иван. Холодное еще, из погреба.

Он удивленно взглянул на нее, вытер руки о штаны и принял крынку. Сделал несколько жадных глотков, а потом улыбнулся — впервые за весь день. Улыбка у него оказалась открытая, манящая, совсем не похожая на угрюмые лица других поденщиков.

— Спасибо, Анна Максимовна, — негромко, но промолвил он. — Твоя милость мне пуще дождя в засуху.

С того вечера у них и повелось. Пока отец пересчитывал копейки да проверял стога, они ухитрялись встречаться у лесной опушки. Иван рассказал, как мечтает скопить денег на собственную избу и коня, чтобы больше не гнуть спину на чужих людей. Он говорил просто, но в каждом слове чувствовалась такая сила и честность, что Анна поняла: пропала ее девичья душа. За этим бедняком она пошла бы на край света.

Но воспоминания оборвал суровый окрик отца. Анна вздрогнула, подхватила ведра и пошла к дому.

Тяжелое березовое коромысло больно давило на плечи, но она шла прямо, высоко подняв голову, словно этот деревянный брус был ее единственной опорой. Два полных ведра до краев налились студеной водой; капли срывались на чистый пол, когда девушка перешагнула высокий порог отцовского дома.

В горнице стоял густой дух дорогого табака, жареного мяса и конского пота. За большим дубовым столом, покрытым нарядной скатертью, было шумно. Гости сидели вальяжно. Сам Иван Иванович — мужчина видный, в расшитом жилете поверх тонкой суконной рубахи, со смазанными дегтем сапогами — громко рассказывал Максиму о последней выгоде, полученной за алтайских коров в Сафонове. При виде Анны разговоры разом смолкли. Сваты довольно переглянулись: девка статная, здоровая, хозяйственная, ведра несет ровно, ни капли не прольет.

Анна молча, не поднимая глаз, прошла к кадушке в углу. Сняла коромысло, опустила ведра, а у самой руки дрожали так, что железные дужки звякнули на всю избу.

— Ну вот и невеста наша, — зычно хохотнул старший сват, потирая пухлые ладони. — Красавица, истинный бог, красавица! Для нашего Ивана Ивановича — первая пара на всю Томскую губернию. Подойди, девица, сядь к столу, не дичись.

Максим зыркнул на дочь тяжелым, предупреждающим взглядом. Анна послушно прошла к углу стола, но на предложенный стул не села — примостилась на самом краешке лавки, поджав под себя ноги, словно чужая в родном доме.

Началось долгое, томительное сватовство. Мужчины пили наливку, стучали чарками, хвалили женихово богатство, его лавки и табуны. Иван Иванович изредка бросал на Анну хозяйские, оценивающие взгляды, будто выбирал на ярмарке породистую кобылицу. А она сидела молча, уставившись в узор на скатерти. Перед глазами все плыло от подступающих слез. Горло сдавило мертвой хваткой: казалось, закричи она сейчас — и вместо голоса вырвется рыдание.

Одна горячая слезинка все-таки сорвалась и упала прямо на ее расшитый рукав. Анна быстро прижала к лицу платок, молясь только об одном — чтобы тятя не заметил ее слабости прямо при женихе.