Buch lesen: ""Обними меня, сирень""

Пролог

Когда-то давно бабушка Шура посадила у дома сирень. Она не знала зачем — просто чувствовала, что однажды сюда вернётся кто-то, кому эта сирень скажет: «Ты дома». Она знала: иногда женщине нужно разбиться, чтобы собрать себя заново. Её сирень видела это много раз. Она не рассказывала Вере о счастье — она просто ждала, когда зацветёт сирень. И повторяла: «Сирень не соревнуется с другими цветами. Она просто цветёт. Каждую весну, не спрашивая, ждут её или нет, нужна она или лишняя. Она не пытается быть громче, ярче, заметнее. Она просто есть».

Она ждала не её возвращения, а того момента, когда Вера перестанет искать счастье в пятилистниках, людях, городах и поймёт, что оно уже есть. В этом саду, в этой земле, в этой кружке с щербинкой и в этом воздухе.

И однажды Вера просыпается и чувствует: она уже дома. Там, где тихо, спокойно и солнечно. Там, где она просто цветёт. И позволяет себе БЫТЬ.

Но до этого утра был долгий путь.

Глава 1

Сирень в этом году пахла так горько, что у Веры сжималось горло. Запах был вязкий, как варенье, с привкусом прошлогодней травы и чего-то ещё, неуловимого, далёкого. Как тогда, десять лет назад. Когда она в последний раз видела Сашу. Своего Сашу — тёмные глаза, вечно отросшую чёлку, тёплые ладони, которые он прятал в карманы, когда волновался.

Они выросли вместе почти с пелёнок: их дома смотрели друг на друга заспанными окнами, общая улица, общие дворы. Вера помнила себя с пяти лет и Сашу с того же возраста. Сначала мальчишка, который дёргал за косичку. Потом подросток, с которым можно было молчать на скамейке. А потом — тот самый, единственный.

Она помнила, как они сидели на старом поваленном дереве за огородом. Он показывал ей созвездия, которые знал, и называл их своими именами: «Вон та звезда — это я. А рядом — ты». Она смеялась и говорила, что он всё выдумывает. Но на самом деле она запоминала каждое слово.

Она помнила, как однажды он принёс ей букет полевых цветов — таких же простых и тёплых, как он сам. Она поставила их в бабушкину кружку, и они простояли почти месяц. Бабушка тогда сказала: «Хороший мальчик, Верушка. Редкий».

Вере тогда было шестнадцать. Худенькая, с длинной русой косой. Она читала книги запоем, пряталась от дождя на чердаке и закапывалась в сирень с головой, когда мир становился слишком громким. В глубине сада стояла маленькая скамеечка. Отец сколотил её для Веры, когда та была совсем маленькой. Там, в зарослях сирени, она пряталась от детских обид, которые казались концом света. От непонятных взрослых слов, от которых становилось страшно. От первого поцелуя, когда сердце стучало так, что, казалось, его слышно на всю улицу. Тогда Вера забиралась на скамеечку с ногами, обнимала колени руками и шептала: «Обними меня, сирень». И та обнимала густой листвой, душным запахом, тишиной, в которой можно было поплакать тайком.

А ещё она верила в пятилистники. Найдёшь такой в сирени — загадывай желание, и оно непременно сбудется, думала она. Она подолгу перебирала сиреневые гроздья, высматривая цветок с пятью лепестками. И всегда находила. Всегда. И шептала в кулачок самое сокровенное: о том, чтобы всё было хорошо, чтобы бабушка Шура не болела, чтобы Саша… О нём она шептала особенно тихо. И пятилистники сбывались. Почти все.

Саше тогда было семнадцать. Он был простым деревенским парнем. Широкоплечий, крепкий, с лицом, которое сперва могло показаться суровым. Но стоило ему чуть улыбнуться и на правой щеке проступала ямочка, которая делала его лицо детским, почти беззащитным и до боли родным. Надёжный, работящий, готовый прийти на помощь любому, кто в ней нуждался. В деревне его хвалили. Он уже работал в местном хозяйстве, помогал матери, по вечерам играл на гитаре (три аккорда, которые выучил сам). От него пахло свежескошенной травой и летом. Решительный — если что задумал, делал до конца. Но в том, что касалось сердца, оказался слишком ранимым. При Вере он вдруг становился неуклюжим, краснел, терял слова. Она его дразнила. Он терпел.

Они вместе мечтали уехать в город, где по вечерам зажигаются фонари и можно гулять допоздна. Саша говорил: «Уедем в город, заведём собаку, будем смотреть, как сирень цветёт уже в нашем саду». Вера смеялась и кивала. Тогда ей казалось, что всё просто. Что любовь — это когда двое смотрят в одну сторону и никуда не сворачивают.

Мать Саши (Наталья Леонидовна) считала иначе. Она была женщиной жёсткой, бескомпромиссной. Так случилось, что она растила Сашу одна. Она боялась, что тот женится рано, не выучится, не сделает карьеру и застрянет в деревне навсегда. Вера для неё была соблазном, от которого Саше следовало держаться подальше. Она не раз говорила ему: «Такая девка с пути собьёт. А тебе учиться надо».

Саша не обращал внимания на материнские запреты. Он всё равно приходил к Вере, и они прятались в густых сиреневых зарослях — там, где их никто не видел и не слышал. Мать бушевала. Бабушка Шура, напротив, всегда жалела обоих. Воспитывала Веру как могла — отец ушёл из жизни рано, мать работала в городе и почти не приезжала. Для Веры бабушка Шура была единственным якорем, за который та крепко держалась. Она не учила жить — она просто была рядом. Сашу привечала как родного: угощала пирогами, поила чаем с чабрецом и улыбалась, глядя как они сидят рядом. «Хороший парень, — говорила она Вере. — Только смотри, как бы чего не вышло». Вера только хихикала, но всегда слушалась бабушку.

Она помнила, как однажды сидела с ней на крыльце. Солнце уже клонилось к закату, и бабушка перебирала сушёные травы в корзинке. Вера слышала, как шуршат сухие листья, рассыпаясь в её руках.

— Верушка, — вдруг сказала бабушка, не поднимая глаз, — ты знаешь, почему сирень так пышно цветёт?

Вера покачала головой.

— Потому что она не торопится. Она не пытается быть первой. Она просто ждёт своего времени. И когда оно приходит — она цветёт так, что не оторвать глаз.

Бабушка подняла на неё глаза и улыбнулась.

— Ты тоже не торопись, внучка. Всему своё время.

На следующий год Саше исполнилось восемнадцать. Его забрали в армию. Вера ждала. Считала дни до дембеля, перечитывала его весточки по ночам, гладила пальцами сгибы конвертов, вдыхая запах бумаги и чернил, которые казались ей почти живыми. В то время она уже училась в областном городе, но каждые выходные рвалась в деревню — к бабушке, к дому, к той самой скамейке, где они сидели с Сашей в сиреневых зарослях до зари. Письма приходили часто, почти каждую неделю. Она носила их с собой, перечитывала в перерывах между парами, в электричке по дороге домой. Потом промежутки стали длиннее: две недели, три, месяц. Она убеждала себя, что у него просто нет времени, что служба заканчивается, что он скоро вернётся. Но когда на четвёртую неделю она открыла почтовый ящик и снова увидела пустоту, внутри неё что-то дрогнуло. Она написала ему письмо. Короткое, тёплое, без упрёков. Просто чтобы сказать: «Я жду». Ответа не было. Она написала ещё через неделю — уже тревожнее, с вопросом: «Ты в порядке?» Молчание затянулось. Она перестала спать. Смотрела в потолок по ночам и перебирала в памяти каждое его письмо, каждое слово, боясь, что она могла что-то пропустить. Что-то, что могло всё объяснить. Но так ничего и не находила. Когда молчание затянулось, она не выдержала и приехала к бабушке в деревню.

На перроне её встретил холодный ветер и душный запах сирени. Она шла до дома почти не дыша. Знакомый скрип половиц встретил её в сенях. В доме пахло деревом, травами и тишиной. Бабушка сидела на кухне, перебирала крупу и, казалось, совсем не удивилась её появлению. Они, как всегда, вместе сидели на кухне. Сначала Вера щебетала про их с Сашей планы, про город, про то, как они поженятся, когда он вернётся. Бабушка молча поглядывала на Веру и качала головой. Потом Вера замолчала и тихо сказала: «Письма от него перестали приходить, ба. Совсем. Я не знаю, что и думать».

Бабушка молчала так долго, что Вера уже хотела повторить вопрос, но бабушка только тихо и тяжело вздохнула: «Ты прости меня, Верушка, — сказала она, не глядя на внучку. — Но ты должна знать. Не могу я молчать, сердце за тебя болит».

Вера замерла. Что-то в бабушкином голосе заставило её содрогнуться — пауза, которая повисла между ними, тяжёлая, как набрякшая туча за окном. Она перестала дышать и смотрела на бабушку во все глаза.

Бабушка отложила крупу в сторону, провела ладонью по столу, будто собираясь с мыслями, и продолжила: «Ко мне Сашина мать давеча заходила. Сказала, что он на другой женится — городской, и в деревню не вернётся. Совсем. Не жди, не жди ты его, милая».

Вера смотрела на бабушку широко раскрытыми глазами, и слова падали в неё, как камни в воду. Она не верила. Не могла поверить. От лица отхлынула кровь, и оно стало таким бледным, что бабушка испугалась. Пальцы сильно сжали кружку, до онемения, но Вера ничего не чувствовала.

Бабушка заохала и подвинулась ближе к внучке: «Верушка...»

Но Вера не откликнулась. Даже не вздрогнула. Тогда бабушка погладила её по голове, встала и пошла к печке поправить угли. Уже у печки обернулась и тихо сказала: «Прости ты душу мою грешную, милая. Тяжело мне на тебя смотреть — ждёшь, веришь, а он…ополосник…».

Вера молчала. Она смотрела на бабушку и не видела её — только тени на стене, только свет лампы, который дрожал, как пламя свечи на сквозняке. Мысли путались, и она пыталась собрать их в одну, ясную, но они рассыпались как зёрна, которые бабушка перебирала на столе. Она просто сидела, не двигаясь, чувствуя, как внутри неё что-то медленно и тяжело опускается на дно. Вера перевела дыхание. Пальцы разжались, и кружка, которую она держала, глухо стукнула о стол. Она повернулась к бабушке и тихо спросила: «Ты сама-то веришь, ба?»

Бабушка пожала плечами. Вера съёжилась и отвернулась в окно. Руки её, ещё минуту назад сжимавшие кружку, бессильно упали на колени. На кухне было душно, но в открытое окно тянуло прохладой. За окном бушевала сирень, а тяжёлые свинцовые тучи накрыли всю деревню. Воздух стал плотным и липким, и на мгновение всё затихло. Вдруг острая молния разрезала небо пополам, и оно глухо ударилось о землю. Вера резко выпрямилась и выдохнула: «Так вот почему он перестал писать… Вот почему…».

Бабушка перекрестилась: «Господи милостивый, спаси и сохрани!»

Дождь безжалостно забарабанил по стёклам. Раскаты грома то тут — то там обрушивались на кипящую водой землю. Вера поднялась и, не оглядываясь, ушла в свою комнату. Бабушка лишь окрестила её вслед. Вера села на кровать в кромешной темноте, обняла колени и прижалась подбородком к рукам. Она всё ещё не могла поверить в услышанное. За окном сирень швыряло ветром, она хлестала ветками по стёклам, и каждый удар отдавался где-то в груди. Вера сжималась всё сильнее, будто пыталась стать маленькой-маленькой, совсем крошечной, чтобы спрятаться от этой внезапной боли. Горло давило, но она не плакала. Вопросы без ответа начали один за другим биться о рёбра, не находя ответа, и теребили её душу всю ночь. «Почему он перестал писать? Он же говорил, что любит. Говорил, что мы поженимся. Значит это всё было неправдой? Или Наталья Леонидовна всё придумала?» Она сжимала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Что я сделала не так? Почему он не сказал мне сам? Почему тогда не попрощался?» Вере казалось, что её сердце больше не бьётся. Она попыталась вспомнить его лицо, его голос, последнее письмо, которое он написал. Оно было тёплым, как всегда. В нём не было ни слова о другой. Ни слова о конце. «Если он собрался жениться на другой — почему не написал? Почему заставил узнать это от матери?» Ответов не было. Она так и не сомкнула глаз до утра. Когда за окном начало светать, она пошевелилась, встала с кровати и подошла к окну. Стекло было холодным, за ним всё ещё моросил мелкий дождь, и сирень стояла мокрая, тяжёлая, пригнутая к самой земле. Вера ничего не чувствовала. Одно только было ясно: она не может здесь больше оставаться. Она не могла смотреть на этот дом напротив, на эту дорогу, на эту сирень. Она собрала вещи и уехала в город. Навсегда. Бабушка не удерживала. Только сунула в дорогу пирожков, свою тёплую шаль, обняла и перекрестила вслед. Вера сидела в поезде и смотрела, как за окном проплывают поля, леса, деревни. Ей казалось, что она оставляет здесь не только бабушкин дом, но и часть себя.