Buch lesen: "Настежь закрытые уши"
Глава 1
«Не открывай глаза», —подумал я
«Это всего лишь сон». Капли пота струились со лба. Язык понемногу немел, а мысли мельтешили, пытаясь скомкаться хоть в одну связную человекоподобную конструкцию. Из всех органов чувств в этот миг напрягался только нос. Конечно, только он: едко медикаментозный запах впивался в ноздри и будто первым сообщал телу о надвигающемся ужасе. Уши, напротив, словно завяли. Сквозь их оцепенение пробивались лишь едва различимые голоса птиц за окном — те самые звуки, которые так радуют и обещают начало нормального дня. После этого я точно пойду слушать этих пернатых созданий.
Просто слушать — без запаха лекарств, без скрежета инструментов, без необходимости держаться за крупицы самообладания.
Вкусовые рецепторы обожгли кипящим маслом, но открывать глаза я все равно не хотел. Кто-то из философов ведь наверняка говорил: если я чего-то не вижу, оно хотя бы на миг перестает существовать. Вдруг все — лишь издевательство множественной труппы актеров: они подносят мне нашатырь, подставляют под локти удобное кресло, разыгрывают чужую боль и все мое тело принимает один сплошной обман за действительность?
Как хорошо, что сегодня вторник пятнадцатого числа, самый знаковый день боли и страданий. Я так долго готовился к этому: выпил несколько таблеток обезболивающего, согласовал месячный бюджет и наконец решился прийти к стоматологу.
Конечно, записался к нему за полгода, чтобы как можно сильнее отсрочить неприятнейший момент. До похода к нему бесконечно выбирал пищу, не позволял себе сладкого, чаще начал чистить зубы, старался исключить все, что могло раздражать и без того больную часть головы.
Я хочу оказаться правым! Думайте, что хотите: будет это правда или наоборот ложь. Тем не менее я выиграю. Я всегда выигрываю.
За все время процедуры я ни разу не открыл глаз. В этом было что-то детское, почти постыдное: взрослый человек, двадцать лет проработавший в больнице, лежит зажмурившись и торгуется сам с собой, как ребенок под одеялом. А вдруг все это фарс и никакие сверла не приближаются. Я же не знаю, что у врача в руке,— можно притворяться еще несколько секунд разумным существом.
Звуки же не стали притворяться. Они переполняли меня изнутри. Цеплялись за нервы зубов и карабкались все выше. Скребли их, играли ими как плохо настроенными инструментами и нарушали всякую мысль о спокойствии. А запах всех этих «-олей» и «-минов» настолько перемешался в моей голове, что хотелось не дышать. Но инстинкты, все равно возвышаясь надо мной, отключали голову, и я понемногу начинал дурнеть. В течение всей процедуры я думал обо всем, только не о текущем моменте. Мозг заботливо доставал из тьмы самые забытые детские воспоминания: катание на руках папы, запах котлет на кухне и мокрого асфальта после дождя. Он делал всё, лишь бы не возвращаться туда, где ему сейчас сверлили фундамент собственного дома. В надежде достать самые счастливые моменты жизни и утонуть в них.
Как вы уже догадались, это не получилось.
Боль возвращала меня в метающиеся мысли, заставляла смотреть на нее и чувствовать ее. К сожалению, на нее закрыть глаза не удается. И никакой опыт, никакая профессия или философия не сделает ее мягче.
Возможно, именно поэтому наблюдение за поведением больного так сильно меня заботит по сей день. Это проклятое чувство не становится понятнее, если смотришь на него через лица других людей уже двадцать лет. Не становится благороднее, если знаешь каждый нерв и кость в своем теле. Поэтому она такая страшная.
А теперь лежал сам - с онемевшим языком, мокрой спиной и закрытыми глазами. Впервые за долгое время я не наблюдал со стороны. Я был им.
И все это время в кресле самого злого и ненавистного направления во всей медицине- стоматологии - в голове проносятся сотни глупых и абсурдных вопросов. Что чувствует человек, приходя в больницу? Зачем здоровые приходят и обследуются каждый месяц? А тот, кто пришел в первый раз за пятнадцать лет сразу получил смертный приговор.Может, наоборот, в больницу приходят не больные, а здоровые - узнать, сколько здоровья еще осталось?
Зачем задаваться такими вопросами? Казалось бы, человек болен - значит, его надо лечить.
Дурацкие мысли. Зачем вы мне вплетаетесь в голову сейчас?
— Я лежу на проклятом кресле уже третий час. Нельзя ли побыстрее? — спросил я, стараясь придать голосу уверенности, но из-за анестезии он больше напоминал просьбу утопающего.
-Ага, конечно, год откладывает, теперь жалуется, ты же сам понимаешь, что расколол свои зубы до основания, сейчас уже последний слой раствора накладываю, под ультрафиолет - и готово. Прикус тебе настраивать не будем, сам сточишь. В этом ты мастер.
Слава богу, мучение закончилось. Челюсть с непривычки закрывалась со скрипом и боль от укола анестезии беспокоила больше всего остального. Я приоткрыл глаза и увидел все то, что было в кабинете перед тем, как сесть в кресло. Нет никакого чувства такта даже описывать этот кабинет пыток. Разумеется, обменяться приятными колкостями с моим мучителем не удалось: добрая часть моего лица онемела и сухость во рту все так же прогоняла слюну.
Поэтому ответить я решил ему завтра.
Я вышел из одурманенного препаратами кабинета. Ноги еле тащились по земле, но больше меня беспокоила онемевшая часть лица - словно пришитая, чужая, забытая снабдиться нервами.
Дверь в открытый мир наконец распахнулась предо мной.
Сине-голубое небо. Именно такого цвета оно было всегда. Тогда почему сейчас мне казалось, что оно стало каким-то другим оттенком синего, другой глубины, может голубым?
Неужели, проведя так мало времени запертым в четырех стенах, я уже начал понемногу сходить с ума? Я помнил, что небо было другим. И деревья - не такими зелеными. Конечно, стоило пенять на бесконечный цикл смешивающихся порошков, которыми меня пичкали, чтобы я не чувствовал боли. Теперь, я буду думать, что схожу с ума. Или того хуже.
Поэтому среди всего потока глухого и мутного сознания пришла превосходная мысль: присесть.
Необходимо было присесть.
Я провел около часа, держа свою голову запрокинутой назад под собственным весом. Мысли плыли в спокойном заданном препаратами темпе; тело все еще ежилось и кололось, пытаясь достучаться до соседа сверху.
Но внезапный детский хохот и стук мяча прямо за спиной начали раздражать до ужаса. Резкие живые звуки слишком быстро влетели в мою систему координат. Я реагировал медленнее обычного, поэтому в своем бреду я поплелся чуть дальше - в чащу деревьев, где нет детских площадок. Где, как хотелось верить, было спокойствие.
Меня интересовала лишь малая доля осознанности, которой мне так не хватало в эту секунду. Я сел почти машинально, главное на какую-то возвышенность. Мое сгорбленное, неоформленное тело старалось держаться в пространстве так безрассудно и рьяно, что сидел не человек, а ком. Только потом мои глаза соединились с разумом, и я заметил, что сижу на старой лавке: без спинки, с тремя балками, соединенными маленькими арками. Я помню такие в детстве. Страшно подумать, сколько раз она должна была сгнить, но до сих пор выдерживает человека с его проблемами.
И тут мой мозг пронзило гарпуном. Или чем-то менее острым.
Я обещал себе послушать прекрасных созданий, живущих на деревьях.
День выдался на редкость удачным: было приблизительно двадцать пять градусов по Цельсию, солнце изредка пряталось за облаками, мягкий легкий ветер шевелил все живое, на что попадал мой взгляд. Ветки деревьев повсюду шевелились не от ветра — их колыхали именно птицы, мои спасатели, спасатели всех людей на свете. Я так мало обращал на них внимания. Такие крохотные, свободолюбивые существа, неудивительно, что они прячутся, им дарована свобода. Почему именно им, невидимкам для людей и всех наземных обитателей, самой природой позволено петь?
С самого раннего утра они начинают свои дифирамбы так звонко и уверенно, что не только другие птицы, но и человек восхищается этим. Я слушал беспрерывно на протяжении полутора часов. Завороженный и сосредоточенный наблюдал, как они летят все дальше от меня к другому, как и я, нуждающемуся в их пении.
Потом я, проведя ладонью по щеке, понял, что новая, чужая часть лица еще не ожила. И в тот же миг скучает, он становится на задние лапы и пытается ее заполнить. Так кому же скучно? Я вроде только что лежал и страдал, что хотелось отдохнуть. Но все же несколько раз поерзал, помялся, и нога учуяла форменную пачку.
Прямоугольная, до боли знакомая. Вредная, гнусная пачка гадостей.
Но это оказался параллелепипед.
Вот так совпадение!
Однако среди всего феерического набора страстных, колких и ожидаемых чувств таился мрачный факт: зажигалки или спичек не было.
Единственным решением оставалось привлечь постороннего наблюдателя, случайного прохожего, кого угодно - лишь бы втянуть в мой мир. Необходимо было добыть огонь. Мозг начинал скрипеть шестеренками, пытаясь зарядиться долей химически пропитанного никотина.
Мне так хотелось найти хоть кого-то из людей, я быстро достал сигарету из пачки и положил ее за ухо. Я метался по улице взад-вперед, докучая разным мужчинам и женщинам. Они были настолько разными, что казалось, будто я скачу по социальным ступеням, как ростовщик, пытающийся содрать лишние проценты то с бедняка, то с вельможи.
Конечно, скакать пришлось и по соседним улицам.
Руки тряслись, а язык не мог вымолвить ни слова. Дыхание участилось, глаза налились кровью. Напоминаю вам: все время я не чувствовал своего языка. Слюни текли по онемевшей части лица, я старался кусать язык, чтобы быстрее вернуть к себе чувства, и я был больше похож на больного, чем на человека.
Я поворачиваю за очередной угол следующей улицы - и тут пронзительный крик впивается в меня.
Несколько девушек кричали, закрывая лица руками. Окаменевшая толпа людей стояла в одном месте, одетая во все черное. Я замер, пытаясь сообразить хоть что-то, и ненароком оказался у самого края толпы. Десятки людей стояли и рыдали. Самые стойкие просто смотрели вниз.
Я всего лишь зашел за очередной угол, а там оказалось то, что заставило меня остановиться и забыть обо всем: зачем я куда-то торопился, сломя голову, опрашивал прохожих, походил на сумасшедшего, зачем мне огонь.
Мой поток неосознанной глупости прервался внезапно протянутой зажигалкой.
- Держи. Тебе все равно нужнее, - сказал голос рядом со мной.
Это оказался седовласый кавказец с карими добрыми глазами и уставшими опустившимися уголками губ. Не хватало ни времени, ни сил рассмотреть его в точности, лишь лицо.
Я потянулся в карман, вытащил сигарету, поджег ее и посмотрел на всех вокруг себя. Никаких мыслей, хотелось просто смотреть и все. Не знал, где нахожусь и что происходит. Разумеется, догадывался, почему люди гурьбой стоят и молча кивают в пространство.
Умер человек.
Вот так: пока я готовился к очередной маленькой боли, пока жаждал встречи то со стоматологом, то с птицами - умирал человек. Может, добрый и нужный этим людям, добрым людям, спасшим меня от безумия и странствий по улицам города.
Как оказалось, я подошел к самому завершению мероприятия. Люди начали грузиться в старые черные минивэны. Одинаковые группы, опустошенные черными одеждами, заполняли улицы и постепенно подталкивали к двери машины.
Я пытался сопротивляться. Не хотел ехать на прощание с этими людьми. Даже не видел, кого хоронят. Кто этот человек? Мужчина или женщина? Может ребенок? Какое отношение имею к покойнику?
Какое-то горестное чувство долго завладело мной. Конечно, надо было решительно отказаться. Просто выскользнуть из толпы и раствориться в воздухе так же естественно, как появился. Но как раз решительности мне и не хватило. Скорбь и сострадание этим людям сейчас важнее какого-то моего нежелания.
По великому стечению обстоятельств, загнанный людьми, я оказался в самом укромном уголке душного минивэна - такого же черного внутри, как и снаружи, рядом с ребенком четырнадцати лет.
Но он не был маленьким мальчиком, который рассматривает лицо незнакомого человека рядом с собой и с интересом тянется ладонью, чтобы потрогать. Его не волновало ничего вокруг: ни толпа этих людей, ни духота автобуса, ни незнакомый человек. Он лишь смотрел в пол, полностью ушедший в свои мысли, погруженный в отчаяние.
Не отвечая зову ни одного из органов чувств, он только бродил в воспоминаниях. Быть может, пытался нащупать органы чувств тех далеких лет, которые мелькали в его голове.
Мы уже ехали минут двадцать. Меня периодически то прижимало к сидению, то выбрасывало вверх, словно водитель хотел вытрясти из меня остатки анестезии и привести меня в чувства. Все это время мои глаза в окне видели только проселочную дорогу: никаких опознавательных знаков, остановок, людей, никаких следов цивилизации - лишь лес и ухабы.
Солнце почти не пробивалось сквозь их крону, от этого в машине становилось еще темнее. Но воздух из окон был настолько чистым и свежим, что место специально оторвали от города.
Машину трясло, людей кидало из стороны в сторону, но никто не возмущался. Никто не шутил, не попросил водителя ехать осторожнее, не жаловался на дорогу. Их задача была сидеть. Просто сидеть, будто жизнь действительно идёт по строго выверенному пути и отклоняться от него нельзя даже на ухабе. Разговоры о погоде или чем-то отвлеченном были неуместны, даже скорбеть надо было молча. Только так отдается дань уважения мертвым.
Я всё пытался сообразить, что скажу, если меня вдруг спросят. Кто я? Откуда взялся? И как забрел в их похоронную бригаду? «Здравствуйте, я случайный человек с онемевшей половиной лица, которому ваш родственник - или не родственник - великодушно дал прикурить, после чего меня по ошибке затянули в транспорт». Звучало неубедительно и глупо. Правда всегда звучит глупо.
Рядом сидел тот самый юноша. Он почти не двигался, но всегда возвращался обратно в прежнее положение так механически непривычно. Он был больше похож на неваляшку, чем на человека. Я еще не видел, чтобы человек так сильно прижимал руки к телу, словно боится стать частью этого мира.
Мне хотелось сказать ему что-нибудь - что-то простое, человеческое. Но мой язык всё ещё был чужим, не моим, а главное - я не имел права. Не имел права находиться рядом с этим мальчиком, в машине, среди этих людей. Я был занесён сюда случайным сквозняком, нелепым стечением обстоятельств — в горе незнакомых людей. Какой кошмар.
Пока я искал в голове хоть одно допустимое слово, мы приехали.
Люди начали потихоньку выползать наружу. Сперва подавали руки старикам, потом выпускали женщин, потом кто-то долго искал сумку, кто-то просто сидел ещё несколько секунд и не мог договориться с ногами. Не только молодые хоронят старых. Иногда старые тоже стоят у дверей и ждут, пока их выпустят.
Я остался последним. В некотором смысле повезло: на последних редко обращают внимание. Последний всегда может быть чьим-то старым коллегой, соседом, человеком, которого все вроде бы видели, но никто не помнит, где.
Мальчик уже стоял на улице и разговаривал с водителем. Или, скорее, водитель говорил с ним, а он кивал.
Пора было выходить и мне.
Стоило моей голове высунуться из двери, как я тут же оказался в тесном дворе. Посреди забытого богом места, где нет ничего. Это нельзя было даже назвать пространством. Казалось, что если поставить ногу на землю - обязательно отдавишь кому-нибудь пальцы.
Передо мной стояла низенькая бабушка, опиравшаяся на деревянный костыль. Она не рассматривала людей или дом, не искала никого глазами, не задавала вопросов. Просто стояла. Она ждала не нас, а продолжения давно известного ей порядка вещей. Она точно ожидала оказаться здесь. В совсем знакомом месте. В обычном месте. В месте, где тоже есть смерть.
Дом был скромный, с небольшим двором и ветхим забором, который держался из последних сил, как и большинство людей вокруг. Его явно перестраивали не так давно: в нём было что-то аккуратное, сделанное по уму, но без вычурности или пафоса. Два этажа, краска странного оттенка - то ли ультрамаринового, то ли зеленоватого. Солнце в этот день долго не могло решить, под каким углом ему падать, поэтому я решил оставить неразгаданной эту тайну. Между этажами тянулась белая декоративная прослойка, а на ней, к моему полному недоумению, красовался миниатюрный лепной медведь с растопыренными лапами.
