Buch lesen: "Между морем и звёздами Жюль Верн: путешествие сквозь время, науку и воображение"

Авторское примечание

Эта книга — художественная биография Жюля Верна. В её основе лежат реальные события, даты, имена и произведения, однако они соединены с художественной реконструкцией. Диалоги, внутренние монологи, сновидения, видения и фантастические эпизоды созданы автором и не претендуют на статус документальных свидетельств.

Книга сохраняет реальные исторические обстоятельства, но допускает литературную интерпретацию мыслей, чувств и мотивов Жюля Верна.

Пролог

В старости я научился различать два вида тишины.

Первая наступает после полуночи, когда в доме перестают скрипеть половицы, часы отмеряют секунды с излишней важностью, а ветер осторожно трогает ставни. Это обычная тишина. В ней человек слышит собственное дыхание и понимает, что тело, как старый корабль, продолжает держаться на воде только благодаря привычке.

Вторая приходит между двумя словами.

Она возникает не в комнате, а внутри мысли. Одно слово уже произнесено, другое ещё не найдено, и в коротком промежутке между ними может поместиться целый океан. Именно там я иногда слышу странный звук.

Он похож на гул большого города, увиденного из-под земли. В нём есть металлическое дыхание, отдалённый звон, ровный шум множества колёс и нечто ещё, чему я не могу подобрать названия. Я слышу этот звук, когда сижу за столом и смотрю на чистый лист.

Сегодня он пришёл раньше обычного.

Я отложил перо.

За окном лежал вечерний Амьен. Стекло потемнело, сад растворился в синеве, на ветвях остались только отдельные чёрные листья. На столе рядом с рукописью лежали вещи, которым не полагалось находиться вместе: лупа, компас, часы, несколько писем и маленькая фотографическая карточка.

На карточке был изображён человек.

Я не сразу понял, что смотрю на себя.

Лицо казалось моложе, чем моё собственное отражение в зеркале. Волосы лежали иначе, взгляд был направлен не в объектив, а куда-то за него, в пространство, которого в комнате не существовало. Я перевернул карточку. На обороте не было ни подписи, ни даты.

Только одна фраза: «Ваше путешествие ещё не закончено».

Я рассмеялся, но смех вышел сухим. В моём возрасте человек уже не обязан бояться призраков. Он знает: большая часть привидений рождается из усталости, плохого освещения и неосторожной работы памяти.

Однако карточка была настоящей.

Я коснулся карточки ладонью. Бумага была тёплой.

В ту же секунду где-то за стенами дома раздался гудок.

Не пароходный. Не железнодорожный. Он был ниже человеческого голоса и длиннее любого звука, который я когда-либо слышал в Нанте, Париже или на море. Стекла в окне едва заметно задрожали. Часы остановились.

На несколько мгновений комната изменилась.

Стол растворился в прозрачном свете. Потолок исчез. Надо мной простиралось чёрное пространство, усеянное точками, слишком яркими и многочисленными для обычного неба. Между ними двигались огни: одни медленно скользили в темноте, другие вспыхивали и исчезали. Внизу вращался голубой шар, перечёркнутый белыми полосами облаков. Я узнал Землю не сразу — лишь когда различил очертания знакомых материков и понял, что вижу её целиком, окружённую тонкой дымчатой оболочкой.

Она была прекрасна.

И беззащитна.

Я моргнул, и кабинет вернулся на место.

Но звук продолжал жить во мне.

Я знаю, что скажут люди, если когда-нибудь прочитают эти страницы. Одни назовут случившееся болезнью, другие — стариковской выдумкой, третьи решат, будто я заранее знал то, о чём писал, и сочинят обо мне легенду. Легенды удобнее правды: в них человек получает карту будущего и послушно идёт по нанесённым линиям. В действительности ему достаются лишь клочок тумана, обрывок разговора и сомнение — не принял ли он шум волн за голос судьбы.

Я не был пророком. Я видел обрывки, но не понимал их смысла. Я был мальчиком из Нанта, который слишком долго смотрел на воду.

Если вы хотите узнать, откуда началось моё путешествие, не ищите первую страницу в Париже, среди театральных афиш и газетных редакций. Не ищите её и в кабинете господина Этцеля, где красный карандаш не раз менял мои рукописи, а вместе с ними — и мою жизнь. Не начинайте с той минуты, когда публика впервые произнесла моё имя.

Начните с реки.

Начните с города, который каждый день встречал корабли и снова отпускал их к океану.

Начните с мальчика, который ещё не знал, что некоторые люди всю жизнь отплывают от берега, даже когда продолжают стоять на нём.

Глава 1. Город, смотревший в океан

Я родился в городе, где вода казалась ближе многих родственников.

С приливом вода входила в Нант, наполняла улицы запахом и блеском, касалась каменных стен, отражала мачты и отступала, оставляя влажные следы на ступенях. Для взрослых Луара была дорогой, торговым путём, источником дохода и поводом для бесконечных разговоров о погоде. Для меня она была живым существом.

Я не умел объяснить, почему чувствую это.

Река не имела лица, но умела менять выражение. Утром она казалась серой и деловитой, будто спешила по своим обязанностям. Днём вспыхивала между домами и заставляла щуриться. Вечером темнела, и по её чёрной поверхности начинали плыть огни. Тогда мне казалось, что под водой существует другой город, чьи улицы уходят не вдаль, а в глубину, а жители разговаривают медленными колебаниями света.

Позже я придумал для этого города название, но в детстве мне хватало ощущения, что под знакомой поверхностью скрывается неизвестное.

Я родился в доме на острове Фейдо, среди зданий, слишком тесно прижавшихся друг к другу. Камень, дерево, железо и стекло соединялись там без особой нежности. Внизу шумели лавки, во дворах спорили из-за ящиков, над головами сохло бельё, а из окон доносились голоса людей, которым всегда было что сказать соседям.

Я привык засыпать под звуки города: сначала до меня долетали шаги и скрип телег, а позже, когда остальные звуки стихали, становилось слышно, как в порту перекликаются мужчины. Кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то отдавал приказ, и его голос разносился над водой, теряясь между домами. Иногда в ночи звучал колокол. Его удар проходил сквозь стены и заставлял меня открывать глаза.

Я лежал в темноте и пытался представить, что происходит за окном. Мать говорила, что любопытство не должно лишать мальчика сна, отец считал сон полезнее пустых мечтаний. Я соглашался с обоими и всё равно вставал.

Из окна было видно не море, а лишь кусок города. В этом и заключалась жестокость Нанта: он обещал океан, но не показывал его. Между мной и открытой водой стояли дома, склады, пристани и чужие жизни. Оставалось смотреть поверх крыш, искать просвет между мачтами и угадывать направление ветра по флагам.

Видеть можно было не всё. Поэтому приходилось воображать остальное.

Мой отец, Пьер Верн, был адвокатом. Его мир состоял из правил, подписей, обязательств и точных формулировок. Он верил словам лишь тогда, когда их можно было подтвердить документом. Если человек говорил, что заключил сделку, отец спрашивал, где договор; если обещал вернуть деньги — называл срок; если утверждал, что невиновен, — предъявлял доказательства.

Иногда я думал, что право похоже на карту: на ней тоже должны быть обозначены границы, названия и направления. Неизвестное раздражает закон не только возможной опасностью, но и тем, что для него ещё не найдено точного обозначения.

В кабинете отца пахло бумагой, кожей и пылью. В шкафах стояли книги в тяжёлых переплётах. Даже когда я проводил пальцами по корешкам, они молчали. Мне казалось, что внутри каждой заперто множество человеческих голосов.

Он не запрещал мне читать — запрет был бы проще. Вместо этого отец напоминал, что у каждой вещи есть назначение: книги нужны для работы, бумаги — для дела, часы — для измерения времени, суда — для перевозки людей и грузов. Если я часами рассматривал корабль, он спрашивал, какую пользу принесло мне это занятие.

Я не знал ответа. Теперь я понимаю: некоторые вещи сначала поселяются в памяти и лишь годы спустя превращаются в историю. Тогда же я просто любил порт.

Туда я уходил при первой возможности: сначала с братом и другими мальчиками, позже — иногда один. Порт не был красив. Он пах мокрым деревом, рыбой, углём и смолой. На камнях блестела грязная вода, канаты лежали тяжёлыми извивами, похожими на спящих животных. Матросы ходили с такой уверенностью, словно земля была для них лишь остановкой между двумя плаваниями.

Я завидовал им.

Не самим путешествиям — я даже не знал, куда они направлялись. Меня привлекала их способность покидать место и при этом не исчезать. Они ещё стояли на пристани, но уже принадлежали другому берегу. За их спинами оставался один город, впереди ждал другой, а между ними двигалась вода.

Однажды я спросил старого матроса, что находится за горизонтом. Он посмотрел на меня так, словно вопрос был одновременно глупым и важным.

— Другой горизонт, — ответил он.

Этого ответа я уже не забыл.

Ответ был неточным, и именно поэтому в нём не было конца. За каждым горизонтом появлялся следующий. Мир не заканчивался там, где исчезал из глаз, — он переходил в область, которую пока нельзя было рассмотреть.

В тот вечер я впервые сделал собственную карту.

Я разложил на полу лист бумаги и провёл линию от Нанта к краю страницы. Она вышла кривой. Потом я добавил острова, проливы, горы и несколько неизвестных земель. Их очертания выводил медленно и осторожно, словно одной ошибкой мог лишить кого-то берега.

Брат Поль заглянул через моё плечо.

— Ты был там?

— Нет.

— Тогда откуда знаешь?

Я не ответил. Мне было неловко признаться, что эти места словно возникали во мне сами: красные скалы, жёлтые равнины, ледяные поля, тёмные воды, под которыми двигалось нечто огромное.

Потом произошло странное.

Когда я поднял перо, на бумаге обнаружилась ещё одна линия — тонкая, серебристая, почти невидимая. Она пересекала карту и уходила за край листа. Я решил, что это отблеск из окна, и закрыл ставни. Линия не исчезла.

Я коснулся её пальцем.

Бумага была холодной.

В следующую секунду карта исчезла под белым безмолвным светом. Потом не стало ни комнаты, ни пола, ни потолка. Вокруг лежала чернота, в которой невозможно было различить верх и низ, а вдали светилась тонкая голубая дуга.

Я отдёрнул руку, задел чернильницу и залил карту. Мать прибежала на шум, стала вытирать пол и спрашивать, что случилось. Я сказал, что рисовал корабль.

Это было неправдой, но не совсем.

Разве корабль обязан быть сделан из дерева? Разве он не может быть мыслью, пересекающей пространство? Разве любая карта не является попыткой построить судно для тех, кто ещё не знает дороги?

В детстве я не умел задавать таких вопросов. Я лишь чувствовал невидимую связь между городом и дальними местами. Она проходила через воду, запах смолы, крик чаек, бумагу и чернила. Казалось, стоит подобрать правильные слова — и река сама расскажет, куда направляется.

Мать любила музыку, цветы и семейные истории. От неё я слышал о людях, чья жизнь была связана с Нантом, торговлей и морем. Поэтому путешествия в нашем доме не казались чем-то совершенно чужим. Но одно дело — слушать рассказы о плаваниях за столом и совсем другое — представить, что однажды сам ступишь на палубу.

Я боялся этой мысли.

Страх и желание часто живут рядом. В детстве мне казалось: если я боюсь отплыть, значит, не должен мечтать о путешествии. Лишь позже я понял, что неизвестность бывает слишком велика для одного чувства.

По вечерам я снова смотрел на реку.

Река двигалась к океану, не спрашивая разрешения у города. Она несла щепки, листья, обрывки верёвок и отражения окон. Всё, что принимало её течение, становилось частью пути.

Я стоял у берега и думал: если река может пройти через Нант и двигаться дальше, почему человек обязан оставаться?

Тогда я ещё не знал, что некоторые берега удерживают крепче цепей. Их создают любовь, долг, страх и ожидания тех, кто желает тебе добра.

Мой первый берег был моим отцом.

Глава 2. Закон берега

Отец не запрещал мне смотреть на реку. Он лишь хотел, чтобы я видел в ней не зов, а порядок. Вода, по его мнению, учила постоянству: двигалась, поднималась с приливом, отступала и возвращалась, но всегда подчинялась руслу.

— Ты можешь мечтать о море, — сказал он однажды, когда мы стояли у окна его кабинета. — Но сначала научись понимать землю под ногами.

Я спросил, почему одно мешает другому.

Он посмотрел на меня внимательно, без раздражения. Отец редко сердился сразу. Сначала он молчал, а это было хуже любого окрика: в его молчании человек сам начинал перечислять свои ошибки.

— Потому что море не кормит мечтателя, — ответил он. — Оно кормит тех, кто знает, что делает.

Мне хотелось возразить, что корабли сначала строят в воображении и лишь потом — на верфи. Но я промолчал. Я уже знал: некоторые мысли нельзя произносить за обедом.

В нашем доме существовало расписание, которого никто не записывал, потому что оно казалось старше любых записей: вставать, умываться, есть, заниматься, помогать, читать разрешённое, не мешать отцу, не забывать о семье. День складывался из небольших обязанностей, как стена из камней. Трудность заключалась в том, что я не ненавидел эту стену.

Отец был строг, но не жесток. Он заботился о нас с той же основательной сосредоточенностью, с какой вёл дела клиентов: проверял, тепло ли мы одеты, следил за учёбой, знал, сколько денег осталось в доме. Если кто-нибудь болел, он почти не спал. Его любовь была надёжной, как каменный мост, и столь же холодной на ощупь.

Я любил его — и именно поэтому не мог ослушаться легко.

Когда взрослые перестали принимать мои вопросы за детскую причуду, отец заговорил о будущем. Он говорил о нём без пафоса, словно называл статью договора.

— Ты станешь адвокатом.

Не «можешь стать» и не «попробуешь». Станешь.

Я представлял себя за его столом, среди книг, бумаг и людей, которые приходят с чужими бедами. На подоконнике лежала бы закрытая карта. За окном шла бы река. Я бы знал все законы, но не знал бы, куда направляются корабли.

Иногда я пытался примирить право с путешествием. Воображал, что буду составлять договоры для капитанов, защищать моряков или вести дела в далёких портах. Такие мысли позволяли мне не спорить с отцом: я строил тайные мосты между его будущим и своим. Но первый настоящий шаг показал, насколько они непрочны.

В школе я учился неровно. Всё, что требовало запоминания без понимания, давалось мне тяжело. Зато география, естественные науки и рассказы о путешествиях захватывали целиком. Мне хотелось знать, как устроены вулканы, почему меняются течения, откуда берутся ветры и какое давление должен выдержать корпус, чтобы опуститься в морскую глубину.

Знания не были для меня собранием сведений. Каждое становилось дверью. Стоило прочитать о металле, выдерживающем высокую температуру, как воображение принималось строить машину. Телескоп открывал не только звезды, но и другие миры; воздушный шар поднимал человека над континентом, превращая дороги и границы в тонкие линии.

Учителя иногда говорили, что я слишком легко отвлекаюсь.

Они ошибались. Я не отвлекался. Я продолжал урок в другом направлении.

Однажды учитель развернул карту мира — большую, желтоватую, с морями, окрашенными неровной синевой. Он называл страны, столицы и главные реки, а я смотрел туда, где названий почти не было: во внутренние области Африки, к полярным краям, на острова, обозначенные одной неуверенной линией.

— Здесь ничего нет, — сказал сосед по парте.

— Почему ничего?

— Потому что это ещё не изучили.

Он произнёс это с уверенностью, будто неизученное переставало существовать.

Я долго думал над его словами. Для меня белое место не было пустотой. Оно было обещанием.

В тот день я понял, что карта рассказывает не только о мире, но и о пределах человеческого знания. Линии на ней продолжались, пока хватало смелости, денег и времени, а затем обрывались у короткого признания: «неизвестно».

Я решил, что писатель может продолжать карту там, где останавливается географ.

Сейчас это кажется красивой мыслью. Тогда она была всего лишь детским упрямством.

Отец не любил упрямства, считая, что оно ведёт к долгам, ссорам и необдуманным поступкам. Если я слишком долго пропадал в порту, за мной посылали. Обычно меня находили среди складов, где я слушал моряков.

Они говорили коротко, глотали окончания и заменяли объяснения жестами. В их речи вода становилась расстоянием, ветер — характером, а корабль — существом, способным устать, заболеть или не вернуться.

Услышанное я записывал в маленькую тетрадь. Названия снастей соседствовали в ней с матросскими фразами, очертаниями незнакомых островов и расчётами, понятными только мне. Я измерял стол, превращая его в палубу, считал шаги от двери до окна и называл их милями. По горящей свече отмерял время, а затем пытался вычислить, какое расстояние прошёл бы за этот срок корабль.

Это была моя первая, очень неточная наука, которую нельзя было отменить замечанием учителя.

Однажды отец нашёл тетрадь. Он не порвал её и не бросил в огонь — только прочитал несколько страниц, пока я стоял напротив, чувствуя, как горит лицо.

— Это все?

— Нет.

— Что значит «нет»?

Я не умел объяснить. Тетрадь была лишь частью того, что происходило у меня в голове, но такое признание казалось слишком серьёзным.

Отец перевернул страницу. Там был нарисован корабль, который выглядел одновременно как судно, рыба и огромная металлическая игла. Он был уродлив, но в нём имелось что-то упрямое.

— Ты хочешь стать моряком?

Я подумал о качке, холодной воде, темноте под палубой и расстоянии до дома. Мне стало страшно.

— Не знаю.

— Это честный ответ. Но тогда не называй рисунок планом.

Он вернул тетрадь.

Я ждал наказания и растерялся, не получив его. Запрет был бы проще: оставленный выбор заставлял отвечать самому. После ухода отца я долго смотрел на корабль. Он был уродлив, но упрям, и я не выбросил рисунок. Лишь много лет спустя я понял, что отец заметил главное: мне хотелось не стать моряком, а отправить в море своё воображение.

Весной река поднималась. Она становилась шире и быстрее, несла обломки веток, куски коры, грязную пену. Вода ударялась о сваи с глухим, повторяющимся звуком. Я мог часами наблюдать за этим движением.

Однажды во время сильного прилива от причала сорвало небольшую лодку. На борту никого не было, парус беспомощно свисал, весел тоже не оказалось. Лодку развернуло, ударило о соседнее судно и понесло течением.

Взрослые закричали. Кто-то бросился за верёвкой, кто-то ругался, матрос едва не поскользнулся на мокрой пристани. Я смотрел на лодку, испытывая одновременно ужас и зависть. Она могла разбиться, но уходила. Ни голоса, ни чужая воля уже не могли её остановить. Тогда я впервые почувствовал, что свобода и опасность способны вести в одну сторону.

Лодку поймали у дальней пристани.

Отец узнал о происшествии и вечером сказал, что мне нельзя приближаться к воде без сопровождения. Я кивнул. Он объяснил, что река не прощает рассеянности.

— Река не знает, кто ты, — сказал он. — Ей всё равно, хороший ты мальчик или плохой.

Я запомнил это лучше многих уроков.

Впоследствии я часто вспоминал эти слова, размышляя о машинах и кораблях. Природный закон не различает добрых и жестоких; машина тоже не отвечает за цель, которую ей назначили. Ответственность остаётся человеку.

В детстве я любил чудеса, не думая об их цене. Мир казался огромным механизмом, ожидавшим человека, который сумеет привести его в действие. Я представлял подводные суда, летательные аппараты, тоннели и снаряды, пересекающие огромные расстояния. Любое изобретение казалось мне новым видом свободы. Я ещё не спрашивал, кому эта свобода достанется и против кого может быть обращена.

В ту ночь я снова подошёл к окну. Вода темнела между домами, на дальнем судне горел одинокий фонарь. Он плыл так медленно, что казался неподвижным. Я смотрел, пока свет не расплылся перед глазами.

На миг вместо реки возник длинный чёрный корпус, скользящий под водой. В его бортах светились круглые окна, а за ними двигались бледно освещённые лица. На носу не было флага.

Я отшатнулся. Когда решился посмотреть снова, увидел только реку.

Я никому не рассказал об увиденном. Назвать это кораблём было неточно, сном — невозможно: я не спал. В тетради я нарисовал чёрный корпус с круглыми окнами и подписал: «Судно, которому не нужен берег».

Но прежде чем придумать для него настоящее имя, мне предстояло проверить, способен ли я сам покинуть отцовский берег.