Buch lesen: "Мемуары Мармота, бизнес по-урсински и армейская правда"
Мармот. Книга воспоминаний, которые лучше бы забыть.
Глава 1: О происхождении, или Как меня назвали в честь сурка, а может, и не только.
Родители мои были достаточно примечательны, чтобы посвятить им несколько строк. Хотя бы для того, чтобы понять, откуда во мне взялись здоровый цинизм, привычка к ночным бдениям и неистребимая тяга к вольным хлебам.
Отец мой, Дакс (что на нашем языке означает «Барсук»), попал в Фельдграбен не по велению сердца, а по стечению обстоятельств, которое умные люди называют «стратегическим отступлением», а простые обыватели — дезертирством (это наша семейная черта). Он возвращался с Первого Восточного Похода (который впоследствии, лет через сто, горделиво назовут «Крестовым»), уставший, разочарованный и с трофейной иконой, которую вскоре променял на бочонок сидра. Его прозвище, по слухам, было дано то ли за внешность — коренастую и вёрткую, то ли за манеру поведения — он был общительным, всеядным и вел преимущественно ночной образ жизни, что, в прочем, не мешало ему храпеть так громко, что по утрам с ближнего огорода мы собирали оглушённых ворон. Он осел в нашей деревне, потому что ему приглянулась моя маман, но есть версия что он просто дошёл до самой задницы мира и дальше идти было просто некуда и лень.
Мою мать звали Мель (то есть «Мука»), что для дочери мельника было верхом родительской фантазии. С воображением в наших краях вообще туго. Родители, видимо, решили не мудрствовать и называли детей в честь первого попавшегося предмета. Так появились мои старшие братья: Акст (Топор), Пфлюг (Плуг) и Круг (Кувшин). На мне, видимо, предметы обозримого хозяйственного обихода закончились, и мне «повезло» стать Мармотом (то есть «Сурком»). Хотя, есть и другая версия. Маман, имея уже солидный опыт в беременности и родах (я был четвёртым), не стала затягивать с процессом и произвела меня на свет на сроке в семь с половинной месяцев, прямо в поле, засевая озимые. Первое, что она увидела, отряхнувшись, — это было рыжеватое, удивлённое существо, высунувшее голову из норы. «Ну, здравствуй, Мармот», — якобы сказала она. Я же считаю, что она просто перенапряглась накануне, переев гороха, и организм решил избавиться от лишней нагрузки самым радикальным способом. Так я и появился — не от великой любви, а от дурного пищеварения. Что, впрочем, многое объясняет в моём отношении к миру.
Выжить мне помогла неистребимая жажда жизни и врождённое упрямство, которое я проявлял, не отпуская материнскую грудь до полного опустошения. Женские груди, кстати, так и остались моей величайшей слабостью, наравне с деньгами и хорошим, неразбавленным элем.
Про эль — это отдельная история. Чтобы я не орал после кормления (видимо, требуя добавки), мне стали давать пососать тряпицу, смоченную в отцовском эле. Спал я после этого, как убитый, разве что слегка отрыгивал хмельными пузырями. Так что любовь к этому благородному напитку у меня в крови, точнее, в желудке, с первых дней жизни. Возможно, это и предопределило мою будущую философию: мир лучше воспринимать слегка подшофе, а если становится совсем невмоготу — просто вырубиться до лучших времён.
Именно в такой семье — где отец храпел, как пушка, мать называла детей в честь утвари, а младенец засыпал под хмельным паром — и началась моя эпопея. Эпопея человека, который с пелёнок усвоил, что мир абсурден, но в этом абсурде можно найти свою тёплую норку, свою тряпицу с элем и, если очень постараться, — свою грудь. Остальное — уже детали.
Глава 2: О домашней армии и фундаментальном образовании или образовании фундамента для этого самого образования
Итак, когда я слегка подрос (буквально к возрасту двух с половиной лет, что в наших краях считалось уже солидным трудовым стажем), я уже мог вполне внятно разговаривать и успешно передвигаться своим ходом, хоть и периодически спотыкаясь о собственные ноги. Именно тогда началась моя «домашняя» армия – куда более жестокая и бессмысленная, чем та, что ждала меня в будущем.
К этому моменту маман, не теряя времени даром, успела произвести на свет ещё двух сорванцов. Моя жизнь превратилась в изнурительную стратегическую игру. Суть её сводилась к поиску хрупкого баланса между тремя целями:
Спрятаться от старших братьев достаточно надёжно, чтобы не получить подзатыльник за то, что я вообще дышу.
Вовремя встретиться с маман, чтобы урвать свою порцию похлёбки (которая, как правило, была уже холодной и в ней плавало что-то бесформенное).
При этом избежать задания по присмотру за младшими, чьи крики могли привлечь старших, что возвращало нас к пункту первый.
В редкие перерывы между этими тактическими манёврами я получал воспитание и образование. Моей альма-матер стала наша деревенская церквушка, а ректором – местный священник, отец Герхард. Прятаться от невзгод в церкви оказалось гениальным ходом. Под сводами пахло ладаном, мышами и покоем. Отец Герхард, человек, чьё лицо напоминало добрую, но слегка подгоревшую лепёшку, почему-то называл меня «tabula rasa» – чистой доской. Для меня это было совершенно непонятно. Чистым я бывал всего пару раз в год после бани, да и то слава богу всего пару минут. А доской я уж точно не был – на мне можно было прочесть все синяки и ссадины, нанесённые старшими братьями, как на географической карте жестокости. Но не суть. Он научил меня буквам, и даже несколько латинских выражений у меня отложилось. «Tabula rasa» – вот, например. Полезно. Значит, можно быть чистым, даже если ты грязный. Глубокая мысль.
Вообще, я предпочитал познавать мир на собственном, так сказать, шкуре. И мои родители мне в том всячески потворствовали, придерживаясь педагогического метода «ушибленного носа».
Однажды, шалости ради (а точнее, от скуки и желания увидеть, как летит и блестит камень), я разбил окно в нашей каморке, где спали я и старшие братья. Последствия были предсказуемы, но форма – гениальна. Вместо того чтобы наказывать меня самому, мой папаня, Дакс, делегировал эту обязанность своим старшим детям. «Воспитайте брата, – буркнул он, – чтобы ценил семейное добро». Они восприняли это не как наказание для меня, а как разрешение для себя. И с большим, я бы сказал, почти творческим удовольствием принялись колотить меня до тех пор, пока я не смог заработать на новое стекло.
Это был переломный момент. Спать в холоде, продуваемый всеми ветрами, и при этом быть регулярно битым – сочеталось плохо. Я довольно быстро сообразил, что делать. Подметал полы в трактире, носил воду, помогал на мельнице – делал всё, что мог сделать трёхлетний калека с подбитым глазом. И заработал.
Тогда я усвоил две фундаментальные истины, которые легли в основу всей моей будущей философии:
Первая: Каждый поступок имеет свои последствия, и думать о них стоит заранее, а лучше всего – вместо самого поступка.
Вторая: То, что заработано собственным, пусть и выбитым из тебя, трудом, ценится в сто крат выше. Я стал относиться к тому окну, как драгоценности. Я, аки орёл (ну, или аки сурок настороженный), следил за его сохранностью. Я отгонял от него мух, сдувал пыль и никого, никого не подпускал к нему ближе чем на три шага. Даже братьев. Особенно братьев. Оно стало моим первым владением, моей крепостью, моим стеклянным щитом от мира. И я понял: иногда, чтобы начать что-то ценить, нужно сначала хорошенько за это получить. Или заработать. Или и то, и другое.
А ещё я понял, что церковь – отличное место, чтобы переждать, пока у братьев пройдёт первый пыл воспитательных порывов. За это я был готов даже выучить ещё пару латинских слов.
