Buch lesen: "Манипуляторы"
Глава
Ермек
Аға
Дождь в Алматы шёл так, будто город наконец подключили к небесной системе пожаротушения. Только гасить было нечего — гореть в этом городе давно перестали, здесь предпочитали тлеть.
Он бил по крышам бизнес-центров и рекламным баннерам, где улыбающиеся лица обещали ипотеку, молодость, халяльные инвестиции и курсы личностного роста — весь ассортимент способов почувствовать себя живым, не приходя в сознание. Стекал по стёклам ресторанов, где мужчины в дорогих пиджаках обсуждали духовность между стейком и вторым бокалом, искренне не видя в этом никакого противоречия. Хлестал по асфальту, капотам, пустым остановкам, по лицам прохожих, которые ещё надеялись добежать до укрытия и сохранить человеческий вид.
Город мок, но не очищался.
Следователь Ильяс Баталов стоял под козырьком «Nur Residence» и смотрел на тело мужчины у бордюра возле чёрного Mercedes. Мужчина был богат даже мёртвым. Это чувствовалось по обуви.
Баталов давно заметил: после смерти люди быстро становятся одинаковыми. Исчезают должности, статусы, подписчики, любовницы, кредиты и религиозные убеждения. Но хорошие туфли сопротивляются равенству дольше лица.
— Кто? — спросил Ильяс, не подходя ближе.
Молодой оперативник Нуржан Сейдахметов сверился с телефоном, хотя имя уже знал.
— Ермек Сагдиев. Пятьдесят два. Строительство, логистика, благотворительные фонды, медиа. Ещё образовательный проект при мечети.
— Конечно.
— Что конечно?
— У нас теперь каждый второй занимается просвещением? Это как химчистка для биографии.
Нуржан не улыбнулся. Он ещё был в том возрасте, когда шутки старших казались либо мудростью, либо нарушением инструкции. Определиться мешала зарплата.
Дождь усилился. Криминалисты работали молча. Один фотографировал машину. Второй складывал в пакет предметы с земли. Третий стоял с таким лицом, будто хотел спросить у Вселенной, можно ли ему было сегодня просто остаться дома.
На асфальте рядом с телом лежал телефон.
Чёрный. Дорогой. Целый. Странно целый.
Ильяс присел, не касаясь.
— Телефон не забрали?
— Нет.
— Кошелёк?
— На месте.
— Часы?
— На руке.
— Значит, не ограбление.
— Может, спугнули.
Ильяс посмотрел на Нуржана.
— Нуржан. Если убийца под дождём успел сделать главное, но не взял телефон, кошелёк и часы — он либо идиот, либо очень умный человек, который хочет, чтобы мы подумали, что он идиот.
— А если просто спешил?
— Все убийцы спешат. Даже те, кто тщательно планирует. Смерть плохо сочетается с тайм-менеджментом.
Нуржан записал что-то в блокнот. Возможно, фразу. Возможно, диагноз начальнику.
За лентой собрались жильцы. Стояли под зонтиками и навесами — как зрители на премьере плохого спектакля, куда купили билеты не они, а судьба. В окнах верхних этажей горел свет. Там смотрели вниз.
Город всегда смотрит из окон. Смотрит и делает вид, что не имеет отношения к происходящему.
У подъезда плакала женщина в бежевом пальто. Аккуратно, почти аристократично — чтобы тушь не испортила лицо окончательно. Рядом стоял мужчина в спортивном костюме и говорил в телефон:
— Нет, пока ничего не ясно. Да, Ермек ага. Прямо возле дома. Не пишите пока. Удалите пост. Я сказал — удалите.
— Кто это? — спросил Ильяс.
— Помощник Сагдиева. Медийщик. Говорит, покойный был уважаемым человеком.
— Мёртвые всегда быстро становятся уважаемыми. Особенно если у живых от них зависели деньги.
Нуржан снова не улыбнулся.
Ильяс подошёл к машине. Mercedes стоял у бордюра с включёнными аварийками. На заднем сиденье — букет белых роз, промокший через приоткрытую дверь. Лепестки слиплись и теперь напоминали не цветы, а мокрые салфетки после официального мероприятия.
— Жена? — спросил Ильяс.
— Первая или вторая? — машинально ответил Нуржан и тут же замолчал.
Ильяс повернул голову.
— Уже интересно.
— По базе одна жена. Но помощник сказал, был «личный вопрос». Я ещё не уточнял.
— У богатых людей личный вопрос обычно имеет отдельную квартиру.
Он наклонился к водительскому месту. На панели мигал навигатор. Последний маршрут — от ресторана «Жибек Жолы» до этого комплекса.
Ильяс запомнил название. Слишком много важных людей любили рестораны с национальным колоритом. Там удобно говорить о морали под казы, о народе под коньяк и о духовности под счёт, который оплачивал кто-то третий.
— Камеры?
— На въезде есть. У подъезда есть. Но охрана говорит — за десять минут до случившегося система зависла.
Ильяс медленно посмотрел на стеклянную будку охраны.
— Зависла?
— Да.
— Как совесть на госслужбе.
Нуржан наконец коротко усмехнулся, но сразу сделал вид, что кашлянул.
Ильяс направился к охраннику. Крупный мужчина лет сорока, форма пыталась выглядеть официальной, но всё равно напоминала костюм из дешёвого сериала про безопасность.
— Почему камеры не работали?
— Сбой, ага.
— Какой сбой?
— Технический.
— Технический — это когда чайник не включается. Когда камеры элитного комплекса отключаются ровно перед убийством жильца — это уже жанр.
Охранник сглотнул.
— Я не знаю. Система сама.
Ильяс вышел под дождь.
Телефон покойного лежал экраном вверх. Капли били по чёрному стеклу. Экран вдруг загорелся.
Входящее сообщение.
Нуржан наклонился.
— От кого?
Ильяс прочитал первые слова.
«Вы не должны были встречаться с Амиром».
Больше текст не показывался.
Несколько секунд — молчание. Дождь шумел так, будто город аплодировал плохой новости.
— Кто такой Амир? — спросил Нуржан.
Ильяс не ответил.
Смотрел на экран и чувствовал, как обычное убийство медленно перестаёт быть обычным.
В деле появился первый живой человек. Не жертва. Не убийца.
Имя.
А имя — это всегда начало лабиринта.
Он достал перчатки.
— Упакуйте телефон отдельно. Пробейте все последние звонки, сообщения, встречи. Особенно этого Амира.
— Думаете, он убийца?
Ильяс посмотрел на тело Сагдиева, на мокрые розы в машине, на окна с невидимыми глазами, на охранника в будке, на помощника, который пытался удалить правду из интернета быстрее, чем криминалисты успевали собирать улики.
— Нет. Думаю, он причина, по которой кто-то начал бояться.
— Бояться чего?
Ильяс поднял воротник пальто.
— Обычно люди боятся не правды.
Пауза.
— Они боятся, что правда окажется доказуемой.
Нуржан записал и это.
Дождь смывал кровь, пыль, следы шин, запах дорогого парфюма и иллюзию, что жизнь управляется справедливостью.
Но телефон молчал. И именно это молчание было самым громким звуком той ночи.
Впечатленцы Амира
Когда Ермек Сагдиев умер, Амир об этом ещё не знал.
Он сидел на девятом этаже и рассматривал «Луг с цветами» Моне. Уже минут десять. Может, пятнадцать. Увеличил двумя пальцами. Ещё. Ещё. Теперь видел только мазки — голубые, зелёные, оранжево-розовые пятна без связи и смысла.
С близкого расстояния — хаос. Отдали — живой пейзаж. Вот в чём штука с импрессионизмом: Моне не рисовал что, он рисовал ощущение. Трава — быстрые мазки. Детали — размыты. Всё внимание на запахе свежего воздуха и движение ветра, которые вы никогда не увидите, но почему-то чувствуете.
Амир сохранил картинку в папку «Впечатления» и перешёл дальше. Хассам. Писсарро. Сислей. Не потому что собирался стать искусствоведом. Просто картины успокаивали — как белый шум, только красивее.
Иногда он воображал телевикторину. Ведущий задаёт вопрос. На экране — картина. Зал молчит. И тут он, спокойно:
— Это Писсарро.
Зал ахает. Почему-то именно эта фантазия возвращалась всё чаще. В ней не было ни денег, ни власти. Просто момент, когда кто-то понимает: ты знаешь то, что другие не знают.
Амир убрал телефон и сразу почувствовал знакомую неловкость.
В сорок лет уже понимаешь: большинство людей не думают о тебе вообще. Но мозг не читал эту инструкцию. Где-то в нём по-прежнему существовал огромный зал наблюдателей, которые ждали его ошибки или успеха. Что, по сути, одно и то же — если зрители есть, они в любом случае получат зрелище.
За окном шёл дождь. Во дворе горели фонари. На мокром асфальте отражались окна соседних домов.
Окна. Он не любил окна с детства. Некоторые детские мысли живут дольше людей — это одна из них. Ощущение аквариума: ты внутри, мир снаружи смотрит, оценивает, выносит вердикт. Ничего не говорит, просто наблюдает.
Телефон завибрировал. Сообщение от подписчика:
«Ассаляму алейкум. Почему вы больше не говорите как раньше? Раньше вы говорили мягче.»
Амир усмехнулся. Самое интересное — слово «раньше». Люди всегда любят прошлую версию человека. Особенно ту, которая с ними соглашалась.
Он открыл чат. Напечатал:
«Потому что раньше я был уверен.»
Подумал. Стёр. Написал:
«Потому что раньше я меньше знал.»
Снова стёр.
Не ответил ничего. Один из немногих навыков, которые приходят с возрастом: не каждый вопрос заслуживает ответа. Особенно те, что замаскированы под вопросы, но по сути — претензии.
Телефон завибрировал снова. Неизвестный номер.
— Да?
Несколько секунд — только шум. Потом мужской голос:
— Вы Амир?
— Иногда.
— Что это значит?
— Это значит, что сегодня да.
Пауза. Люди редко были готовы к ответам, которые не помещались в инструкции.
— Меня зовут Дастан. Я помощник Ермека Сагдиева.
Амир сел ровнее.
— Слушаю.
— Вы вчера встречались с Ермек ага?
— Да.
— Он просил что-нибудь записывать?
— Да.
— Запись у вас?
— Конечно.
Пауза.
— Никому не отправляли?
— Нет.
— Хорошо.
Голос замолчал. Слишком надолго.
— Что случилось?
Тишина. Потом:
— Ермек ага сегодня убили.
За окном продолжал идти дождь.
Амир поймал себя на странной мысли: он не удивился. Совсем. Не потому что ожидал убийства — просто последние годы он жил с постоянным ощущением, что плохие новости уже стоят где-то рядом. Как курьеры. Просто ещё не поднялись на нужный этаж.
— Когда?
— Около часа назад.
— Что говорят?
— Пока ничего.
Дастан понизил голос.
— Но есть проблема.
— Какая?
— Во время разговора были вещи, которые вообще не должны были быть сказаны.
Знакомое движение внутри. Та самая смесь любопытства и тревоги — из-за которой люди лезут в горы, начинают расследования, женятся, открывают бизнес и совершают ещё множество плохо продуманных поступков.
— Например?
Пауза.
— Вы помните, с чего он начал разговор?
— Конечно.
— Что он сказал?
Амир помолчал. Он помнил очень хорошо. Странные разговоры обычно забываются быстро. Важные — никогда.
Связь оборвалась.
Амир ещё несколько секунд держал телефон у уха. Потом посмотрел на тёмный экран.
Где-то в городе лежал мёртвый бизнесмен. Где-то уже работали следователи. А где-то, возможно, кто-то очень хотел, чтобы прошлый вечер никогда не существовал.
