Buch lesen: "МАЛАХИТОВАЯ ШТУКАТУРКА. СНЫ ДАНИЛЫ-МАСТЕРА"
ГЛАВА ПЕРВАЯ, в которой Данила-мастер получает звонок из Администрации, встречает самого Президента и поит чиновника горячей водой из-под крана
Слышь-ка, чего говорю.
Трудное нынче время, для простого народа то. Вот так за цельный день намаешься, что потом просто с ног валишься. Усталость смертная. А если ещё по ящику, как его, Компотова насмотришься, то вообще — дело труба... Но дело не в ём.
Дело в том, что я, значит, Данила Петрович, мастер-камнерез с Каменного пояса, седьмой разряд, специалист по малахиту и прочим тонкостям, в последнее время стал замечать за собой странность. Нет, не то чтобы я с ума сошёл. Просто сны мне снятся. Особенные. Такие, что просыпаешься — и вроде бы всё как обычно, а внутри что-то болит. Как будто тебя обманули. Или ты сам себя обманул.
Но обо всём по порядку.
Два года назад, а может, три, схоронил я жену свою, Марьюшку. Тихая была, работящая. Мы с ней тридцать лет прожили, детей не дал бог, только внук Минька от сестры её дальней остался, мы его и взяли. Марьюшка болела долго. Сперва ничего, думал, пройдёт. Потом в район повёз, к докторам. А там — очередь. Запись за месяц, бумажки, талончики. Лекарь молодой, в очках, на меня даже не глянул: «Ждите, говорит, ваша очередь ещё не подошла». А Марьюшка у меня на руках всё тише становилась.
Я тогда, грешным делом, письмо написал. В самые верхи. Не знаю, зачем. Наверно, от безысходности. Ответа, знамо дело, не получил. А через две недели Марьюшка умерла. Скорая не приехала — дороги разбиты, машина в яму заехала, застряла.
С тех пор я как-то сник. Работаю, чтобы не думать. Шкатулки режу, малахит полирую, руки заняты — голова молчит. А вечером сяду, чаю пустого попью, на печь залезу и лежу. Жду.
Чего жду — сам не знаю.
Вот как-то раз, значится, пришел я с работы, устал шибко, как последняя овчинка. Сил нету никаких, с ног валюсь. Попил кой-как чайку с хлебушком и чувствую, заморился, ко сну тянет. Ну и грех сопротивляться, думаю. Лёг и сразу заснул.
Сплю я, и сны разные снятся. Есть которые приятны, даже с девицами, а есть не очень. Вот так я лежу себе тихо, никого не трогаю, значит, сплю.
И вдруг, на тебе, ни с того ни с сего — звонок. Да, да, зазвонил телефон. И это, примерно в четыре часа утра! Ну думаю, отвалите, и дальше продолжаю спать. Но нет, те, там, упорные попались! Звонят в свою дудочку, будто им за это премию платят!
«Хорошо, — думаю, — раз уж сплю, то поговорю с ними. Главное — не проснуться!»
— Алё, — неуверенным голосом говорю я в трубку, а сам думаю: главное — не показать им, что я сплю.
На том конце — бодрый голос, словно и не четыре утра, а самый разгар присутственных часов:
— Здравствуйте!
— Здравствуйте, — отвечаю я, а сам стараюсь заснуть ещё покрепче и виду не показать.
— Вам звонят из Администрации Президента.
«Вот нифига себе», — думаю я, и хоть после сказанного немного занервничал, но всё равно, через силу, продолжаю спать. Думаю: не иначе, кто-то из наших, с работы, розыгрыш затеял. Вот я им завтра устрою — все стамески попрячу.
— Данила Петрович, правильно?
«Да», — думаю про себя.
— Что вы молчите?
— Да, — говорю я в трубку.
— Вы писали обращение Президенту по поводу горячей воды?
— Да, писал, — вспоминая. Писал я тогда и про горячую воду, которая стала совсем вонючая и грязная, и про дороги, и про скорую, что к Марьюшке не приехала, когда она ещё жива была — всё в одном письме выплеснул, от отчаяния. А из всего этого крика душевного — только про воду и заметили. И не дошло бы это письмо, думал я, никуда не дошло — в той куче бумаг и сгинуло. Ан нет.
— Хорошо, — сказал голос. — Вас услышали. Президент сейчас будет у вас.
И сразу в трубке раздалось: «Пи-пи-пи-пи...»
Ну думаю, надо ущипнуть себя, если сплю... Ах да, от волнения чуть не забыл — я и так сплю. Щипать себя во сне — это ж додуматься надо. Один раз попробовал — не больно совсем, а толку чуть.
«Вот же приснится», — думаю я. Как вдруг — звонок в дверь. Громкий такой: «Дзин-Дзинь!» К слову сказать, у меня такого отродясь не было, у меня звонок сроду молчал, я его лет пять как сам обмотал изолентой, чтоб не дребезжал, а тут — заливается, как будто именно для такого случая берёг. «Дзинь-Дзинь!»
«Делать нечего, — сплю я и думаю, — нужно открывать».
Сплю я так, продолжаю, значит, это дело и во сне тихо иду дверь открывать. А коридор почему-то длинный-предлинный, и свет выключен, но при этом не темно. Наконец до двери дошел, глядь, а она уже открыта. И народец какой-то толпится. И один — высокий, в ярко-жёлтом галстуке — прям выделяется, обращает на себя внимание. Сразу видно: антеллигент и знатный господин. А запахов-то, запахов от него! Сколько разных и сразу! И все иноземные, заковыристые запахи — не поймёшь, то ли лавандой пахнет, то ли заграничным одеколоном, то ли просто деньгами, у которых, говорят, тоже свой запах есть. У нас таких отродясь не было. Подходит он, значит, ко мне, пританцовывая, будто под музыку, которую только он один слышит, и говорит важно, со значением:
— Вы, — говорит, — Данила Петрович, мастер известный. Наш Президент самолично решил разобраться в ваших делах.
Глядь на его руку — а на ней часы златые, тонкой работы, глаз не отвесть, да с каменьями самоцветными, каких во всём свете не сыщешь. «Небось, — думаю, — за одни такие часы я бы всю жизнь малахит тесал и не выручил столько». И понял я, что это сам Великий пресс-секретарь самого Президента. Страшно стало, но виду не показываю и из последних сил продолжаю спать, будто ни в чём не бывало.
Глядь — а этот господин уже по комнате моей пританцовывая расхаживает. И взгляд у него такой, будто он что-то спереть всё время хочет — то на шкатулку мою малахитовую покосится, то на чайник глазом стрельнёт.
«Ну, — думаю, — с этими надо держать ухо востро. Неровен час, унесёт что-нибудь, скажет — сувенир на память».
Вдруг чувствую — кто-то тихонько, даже по-дружески, хлопает меня по плечу. Поднимаю глаза — и вижу самого! Да, сам Президент стоит передо мной.
Оробел я пуще прежнего. Но виду стараюсь не показать.
А Президент так по-простому, по-дружески похлопывает меня по плечу. И в глаза смотрит, а взгляд добрый и справедливый.
Пауза. Неловко. Думаю, как правильно к нему обратиться. В голове проносится: «Ваше высокоблагородие»... нет, не так... «Ваше преосвященство»... да нет, что же я так растерялся, я ж не в церкви... Стыд-то какой!
И вдруг из недр души вырвалось:
— Заступник! Отец родной! Как же...
И разрыдался... а сам всё сплю.
— Ну полно те, — сказал с улыбкой Президент. — Сейчас дело твоё решать буду!
— Я всё знаю, про воду твою и про чиновников-нечестивцев!
— А позвать мне сюда директора Департамента надзора! — грозно сказал Президент. И в тот же миг, незнамо откуда, в одних исподниках появился этот самый директор. К слову сказать, он-то, бедняга, не знал, что мне снится, и просто спал у себя, причём, судя по виду, спал на перине не хуже княжеской. Его, как был, так и доставили к нам — даже ночной колпак с кисточкой на голове остался, и тот от неожиданности набок съехал.
— Ты что ж делаешь, нечестивец? — спросил Президент. — Ты знаешь, что горячую воду пить из-под водопроводного крана нельзя?
Тот стоит в одних подштанниках, колпак поправляет дрожащей рукой, хлопает глазами и от страха только лопочет:
— Чего изволите-с, чего изволите-с...
И вдруг, что удумал, шельма — сунул руку куда-то себе за пазуху исподней рубахи и вытаскивает малюсенькую бутылочку, не иначе — для сугреву прихватил, на всякий пожарный случай, даже во сне о своём здоровье печётся.
— Это чего? — спрашивает Президент, аж бровью повёл.
— Это-с... для дезинфекции-с... — лопочет директор, а сам бутылочку за спину прячет.
— А ну покажь!
Понюхал Президент — а там чистейший коньяк, ещё и хороший, судя по запаху, не чета той воде из-под крана.
— Ты глянь, — говорит Президент, качая головой, — себе, значит, коньячок хранишь, а людям — воду ржавую. Ну, гляди, будешь ты у нас теперь два в одном пробовать.
И ничего путного вымолвить не может директор, только колпак на нос себе от смущения сдвинул, чтоб глаза спрятать.
А Президент продолжает:
— А налейте ему испить водицы горячей! Да прямо из водопроводного крана! Он же бумаги подписыват, что сия водица для питья пригодна и является питьевой! А ну, Данила, налей-ка ему! Да не части — по-честному, полный стакан, как для дорогого гостя!
Тут уж нечего делать и рассуждать, коль сам Президент сказал. Сплю я и иду, значит, воду горячу из крана набирать. И стакан вдруг откуда не возьмись — хрустальный, да с позолотой в руках. Всё к месту. Надо сказать, водица не столь уж горяча была, сколь я её не пропускал, но вонюча и желта была изрядно — как обычно, будто из неё три раза чай уже заваривали, да не мой, а казённый.
Поставил я тот стакан перед директором департамента, а он весь в слезах и только причитает:
— Чего изволите-с, чего изволите-с...
Президент ему коротко:
— Пей! Да следом коньячком своим не заедай — сперва водицу распробуй, как для народа предписано.
А тот, делать нечего, стал пить. Маленькими глоточками, причитая, аж плечи трясутся... Фу... смотреть неприятно, а я стою, сплю и в кулак посмеиваюсь — виду-то не показываю, но внутри прямо праздник.
Смотрел на всё это Президент и вдруг:
— А ведь не ты один в этом виноват. А где же Генерал-губернатор? Как его там — Компотов?
«А ведь действительно, — сплю я и думаю, — прав Президент. Наш Генерал-губернатор тоже виноват».
Уж как свезло мужику-то в своё время. А начинал-то он с простых ветеринаров. Видать, хорошо знал своё знахарское дело — коровам хвосты лечил да свиньям прививки ставил — и помог кому-то важному, не иначе, самому министерскому пуделю блоху вывел. Заметили. Отправили учиться. В разных там Америках учился и получал квалификацию — по каким наукам, правда, до сих пор никто толком не знает, а по ящику всё говорит красиво, хоть ты плачь, хоть смейся. Потом, слышь-ка, к нам на Каменный пояс прислали на генерал-губернаторство. И вот, видать, в делах повседневных упустил он из виду эту проблему-то. Вишь как быват.
И вдруг — хлоп! — является и он, родимый, тут же, рядом с директором. В халате шёлковом, а на ногах — тапки с помпонами, ровно у кота моего усы — такие же смешные. И тоже, видать, ничего не подозревал, спал себе на перине заграничной.
— А ты чего ж, Компотов, — грозно спрашивает Президент, — по ящику народу заливаешь, что модернизация на сто процентов, а горячу воду из крана, которая течет в водопроводе можно пить и наливать в кастрюли без опаски?
Генерал-губернатор аж крякнул, тапками помпонистыми затоптался и говорит, запинаясь:
— Так это, Ваше... того... статистика-с... по среднему показателю-с...
— По какому такому среднему? — рявкнул Президент. — У Данилы-мастера вода жёлтая, а у тебя, небось, из отдельной скважины бьёт, чистая, ключевая?
Молчит Компотов. Крыть нечем.
А Президент, он всё видит, и людские страдания его трогают. От его строгого взора не ускользнёт ни одна деталь... И вот уже сидят рядом на стульчике рядышком директор департамента и Генерал-губернатор — оба помятые, оба в исподнем, только у одного колпак набекрень, а у другого тапки с помпонами торчком.
— Пиши Указ! — говорит Президент своему пресс-секретарю. А у того уж невесть откуда гербовая бумага для государственных нужд в руках и ручка золотом инкрустирована с бриллиантами.
«Дорогущая, видать», — подумалось мне.
А Президент продолжает:
— Начиная с сего дня, доставлять каждое утро директору Департамента надзора чашу полную горячей водицы из-под водопроводного крана и следить, чтобы выпита она была до дна. Ежели хоть одна капля останется, сечь нещадно, по количеству оставленных капель. А Генерал-губернатору Компотову — отныне ту же водицу пить перед каждым выступлением по ящику. Прямо в прямом эфире, при всём честном народе! Пущай народ видит, что генерал-губернатор сам пьёт то, чем хвалится!
Ох, как побледнел Компотов, аж тапки его помпонистые задрожали!
И тут вдруг заорал нещадно кот. Первый раз, второй, третий. И вы знаете, на третий — проснулся. А что, кот — он у меня заместо петухов. Да, так уж получилось. У одних орут петухи, а у других, и у меня, — коты. И ведь разбудил, чертяка, не дал досмотреть, как там Компотов в прямом эфире будет ту водицу пить.
Так я и не досмотрел энтот сон... Как потом ни старался заснуть, ничего не получилось, вот и не знаю, чем всё дело закончилось-то.
Лежу я, значит, на печи, глазами хлопаю. Сердце стучит. А на душе — странно. Вроде бы сон, а внутри что-то тепло разливается. Будто справедливость-то есть, где-то там, в мире, где президенты приезжают по первому зову и наказывают нечестивцев.
Вздохнул я тяжело. Встал. Поставил чайник. За окном — снег, тишина. В деревне ни души. А я тут, с письмами своими, со снами, с Марьюшкой на сердце.
Подошёл к столу. Достал чистую тетрадь. Ручку нашёл — старую, с чернилами.
И написал на первой странице:
«Сон первый. Горячая водица. Слышь-ка, чего говорю...»
Кот посмотрел на меня, мявкнул один раз — и замолчал.
Это конец первой главы, а в следующей вас ждут сапоги-скороходы. Да не простые — с ветром внутри. И участковый наш, только молодой. Слышь-ка, вот так бывает, однако.
