Buch lesen: "Конгломерат бессмертия"

Глава 1. Ночной заказ

Токийские катакомбы — это не миф, а реальность для тех, кто зарабатывает на крови. Когда город ищет забвения в неоне, смердящих лужах и разлагающемся мусоре у подножия стальных небоскрёбов, настоящая жизнь бьёт ключом там, где никто не осмелится признаться, что был: во дворах, на задворках, в щелях, где толстеют крысы и исчезают люди.

Хаято Миязаки не был святым, но он помнил все свои грехи поимённо. Это помогало держаться на плаву. День начинался в ресторане сашими на красных улицах — до полудня там резали тунца и лосося, после полуночи туда заходили другие клиенты, чьи интересы ограничивались не только едой. Смена закончилась после двух: Хаято шёл домой пешком, минуя костлявых проституток, сонных рэкетиров, мелких дилеров и тех, кто вечно прячется в тенях.

Той ночью смена закончилась раньше — телефон завибрировал коротко, адрес не подписан, но он узнал почерк. Комиссия. Никто из сотрудников не называл её вслух, но все знали: это государство внутри государства, самозаточенная клика людей, для кого закон — лишь прикрытие. Для кого деньги — не валюта, а память.

В файле был только адрес: причал 17, портовая зона, три часа ночи. Там — цель.

Смыть кровь с рук всегда сложнее, чем кажется. Даже после трёх летней работы руками, даже после сотни отмытых кухонь, даже после десятка ночных убийств, кровь въедается в кожу. У Спящего Доканара — так его прозвали местные за постоянную сутулость и нарочитую медлительность — не было ни семьи, ни родины. Он не интересовался, куда уходит его прошлое: среди коллег знали только, что у каждого есть призрак. У Хаято призрак был реальный и живой. Его отец.

Слёзы родители Хаято не умели. Отец был немногословен, жесток в быту, но воспитание сына счёл военной кампанией: никакой жалости, только выживание. До поры до времени — до тех самых пор, пока не стало ясно: мир меняется быстрее, чем память. Память теперь была товаром.

Ночной порт жил по собственным законам. Здесь даже чайки звучали не как птицы, а как взмах резака по голой плоти. Воняло водорослями, бензином, мочой, гниением. Здесь те, кто переборщил с памятью — фрагментированные — становились чудовищами, винтиками на черном рынке. Приставка придавала цене небольшой бонус — ведь таким охотникам, как Хаято, комиссия платила больше. Иногда — больше, чем за убийство целого гангстерского притона.

Сегодня цель была одна — особо опасный, проворовавший фрагменты у картеля и добавивший себе несколько десятков чужих воспоминаний: навыки боя, рефлексы, историю убийств других людей. Описание дрожало у Хаято под рёбрами — потому что имя было старо как его страхи.

Отец. В последние годы они не виделись. После того, как мать умерла, отец спился, затем бесследно исчез. Сначала пошли слухи — кто-то видел его у нелегальных торговцев жизнью, потом — ни звука. Но адрес, указанный в заказе, был не случайностью. Комиссия знала всё. Даже больше, чем сам Хаято.

Темнее всего было у склада с выбитыми окнами. Лужа нависала над асфальтом. Окна отражали неон красного и зеленого, как рана и яд в одном углу улицы. Он надел перчатки до запястья, закрепил на поясе клинок — не пышный мачете, а тонкий, почти хирургический нож с гравировкой на ручке: Не забывай. Отцовский подарок, купленный когда-то на маленьком магазинчике Ямато, когда ещё всё было просто. Теперь всё было сложно.

У доков стоял силуэт. Высокий. С годами сутулость ушла, вместо неё появилось что-то новое — сверхъестественная прямая осанка. Лицо на долю секунды показалось знакомым, но черты обострились, движения стали рваными, как у человека, который не до конца уверен, что принадлежит самому себе.

Хаято не подал виду. Подошёл на расстояние десяти шагов, бросая взгляд по сторонам — свидетели? Камеры? Нет, только мальчишка, лет двенадцати, притаился между контейнером и мусорным баком. Уличные пацаны знают, чьих теней нужно бояться, но иногда инстинкт подводит.

— Ты меня узнал, — прохрипел отец. — Я не искал встречи, — коротко отрезал Хаято, — но пришёл.

За спиной — химический запах канализации. В нагрудном кармане — плоский, острый предмет: карта члена Комиссии, пропуск во все адские трощи городских трущоб.

— Зачем тебе это? — шаг вперёд. В глазах отца бешеная тревожность, дрожащая смесь тоски и чего-то ещё, будто половина мыслей не его, а шепчут издалека.

— Я не хотел быть больше никем, — вздох был тяжелый, будто легкие слиплись внутри груди. — Только не стариком, раздавленным своим прошлым.

Отец перешёл на полушёпот, но каждый звук будто бы касался черепа Хаято холодными пальцами.

— Хватит, — Хаято наклонился, клинок у ноги. — Если уйдёшь сейчас, у тебя есть шанс остаться человеком.

Смех отца был коротким, колючим. — Какой шанс? Вон там, — он мотнул головой на мальчика, — у его матери забрали память о детстве за полбутылки водки. А я просто хотел быть собой. Просто... больше жить. Он сделал шаг к Хаято. — Ты ведь знаешь, что такое искать себя по кускам, сынок? Ощущать — тут не своё тело, тут чужой страх, тут чья-то радость, которую ты вообще не просил?

Каждое слово лезло под кожу, словно скальпель.

— Делать себя из того, что оставили другие, — пробормотал отец, — не так уж и страшно, если ты давно никому не нужен. Последняя фраза обращалась уже к самому себе. Хаято шагнул навстречу — коротко, резко, нож дрогнул в руке.

В этот момент мальчишка судорожно вскрикнул. Отец развернулся к свидетелю — в глазах блеснула голодная жестокость, тянущаяся из чужих фрагментов.

— Не трогай его! — голос Хаято был хриплым рыком. Отец вздохнул, почти улыбнулся. — Здесь слабым не место.

В два прыжка он оказался у мальчишки: движения неестественно быстрые, плавные, причудливые, какой не бывает у человека без лишних воспоминаний. Хаято метнулся за ним, в воздухе мелькнул острый стилет, запахло свежим мясом и страхом.