Buch lesen: "Комментарий к Метафизики Аристотеля. (Книги XI-XIV)"

Введение

К вопросу о подлинности комментариев Александра Афродисийского к книгам«Метафизики» VI–XIV.

I. Общая постановка вопроса

Александр Афродисийский (конец II — начало III в. н. э.) — крупнейший представитель перипатетической школы, прозванный «Экзегетом» по преимуществу. Традиция приписывает ему обширный корпус комментариев к сочинениям Аристотеля, в том числе к «Метафизике». Однако уже в Новое время, а особенно в XIX–XX веках, встал вопрос: все ли дошедшие под именем Александра книги комментария к «Метафизике» действительно принадлежат ему?

До нас под именем Александра дошёл комментарий к книгам Α–Δ (I–V) «Метафизики». Что касается книг Ε–Ν (VI–XIV), то их комментарий сохранился не как отдельное произведение Александра, а в составе позднейших компиляций — прежде всего так называемого Псевдо-Александровского комментария, а также в схолиях и извлечениях у Асклепия, Сириана, Филопона (?) и в арабской традиции.

Таким образом, дискуссия о подлинности касается не столько того, «написал ли Александр комментарий к книгам VI–XIV», сколько того, в какой мере дошедший до нас материал восходит к самому Александру, а в какой — к его эпитоматорам, компиляторам и позднейшим переписчикам.

II. Основные точки зрения

1. Традиционная атрибуция (до XIX века).

В рукописной традиции и у позднеантичных авторов существовало устойчивое представление, что Александр прокомментировал если не все четырнадцать книг «Метафизики», то по крайней мере значительную их часть. На это опирались:

· византийские схолиасты;

· арабская переводческая традиция (через Хунайна ибн Исхака и его школу);

· латинские компиляции.

2. Критическая позиция XIX — начала XX века.

Начиная с работ Боница (Hermann Bonitz), Целлера (Eduard Zeller) и Йегера (Werner Jaeger), стало складываться мнение:

· комментарий к Α–Δ (I–V) — подлинный, сохранивший стиль и метод самого Александра;

· текст, дошедший для Ε–Ν (VI–XIV), — неоднороден, содержит позднейшие вставки, переработки и, вероятно, восходит не непосредственно к Александру, а к его ученикам или эпитоматорам;

· для книг Μ и Ν предполагалось, что они могли быть прокомментированы Сирианом или кем-то из неоплатонической школы, а затем приписаны Александру.

3. Современные исследования (вторая половина XX — начало XXI века).

Новейшие работы — прежде всего П. Моро (Paul Moraux), Р. Шарплесс (Richard Sorabji) и его школа, а также издания Commentaria in Aristotelem Graeca (CAG) — скорректировали картину:

· Единство языка комментария на всём протяжении корпуса — факт, который трудно оспорить;

· комментарий к Ε–Ν, даже если он не является автографом Александра, основывается на его устном учении или конспектах;

· часть материала могла быть отредактирована в III–V веках в школьной среде;

· для книг Μ и Ν установлено наличие двух слоёв: более древнего перипатетического ядра и позднейших неоплатонических глосс.

III. Аргументы в пользуподлинности (или близости к Александру)

1. Языковое и стилистическое единство.

Как показал проведённый выше анализ, грамматика и стиль комментариев к книгам Κ–Ν не обнаруживают системных отличий от книг Α–Ε. Это касается:

· формульного аппарата (ὃ δὲ λέγει τοιοῦτόν ἐστιν, ἴσον ἐστὶ τῷ, ἀντὶ τοῦ, προσυπακουστέον);

· синтаксических конструкций (genetivus absolutus, accusativus cum infinitivo, условные периоды);

· философской терминологии (οὐσία, ὕλη, εἶδος, στέρησις, ἐνέργεια, δύναμις);

· метаязыковой лексики (λέξις / διάνοια, σαφήνεια / ἀσάφεια).

Такое единство трудно объяснить, если бы позднейшие книги были написаны другим автором или в другой школе.

2. Отсутствие неоплатонических реалий.

В тексте комментариев к Ε–Ν нет явных следов неоплатонической метафизики: учения о трёх ипостасях, эманации, Едином как сверхсущем в плотиновском смысле. Напротив, терминология остаётся строго перипатетической:

· первая сущность называется «умом» (νοῦς), а не «Единым»;

· подчёркивается её неподвижность и действительность (ἐνέργεια), а не сверхбытие;

· критика идей и чисел ведётся в аристотелевском ключе.

Это говорит о том, что текст не прошёл существенной неоплатонической переработки.

3. Совпадения с дошедшими фрагментами подлинного Александра.

В арабской традиции сохранились фрагменты Александра к «Лямбде» (XII). Сопоставление показывает, что греческий текст, дошедший под именем Александра для Λ, близок к арабским переводам, а в некоторых местах совпадает почти дословно.

4. Внутренние отсылки.

Комментатор многократно ссылается на «наши» книги, «сказанное прежде», «показанное выше», что создаёт впечатление единого авторского плана на всём протяжении корпуса.

IV. Аргументы в пользусомнений в подлинности

1. Рукописная традиция.

Комментарий к Α–Δ сохранился как самостоятельное произведение с ясной атрибуцией «Александра Афродисийского». Для Ε–Ν мы имеем:

· схолии, извлечённые из более поздних рукописей;

· текст, дошедший под именем Псевдо-Александра;

· компиляции у Асклепия и Сириана.

Такая ситуация сама по себе вызывает вопросы.

2. Следы редакторской работы.

В тексте Ε–Ν обнаруживаются:

· повторы, которые естественнее объяснить конспективностью, чем авторской небрежностью;

· удвоение пояснительных формул (τουτέστι + ἤτοι + λέγω δή), как будто текст склеивался из разных конспектов;

· вставки, нарушающие ход рассуждения;

· места, где комментатор говорит о себе в третьем лице.

3. Неодинаковая разработанность.

Книга Κ (XI) — конспективная, часто отсылает к «Физике». Книги Μ и Ν — детальнейшие, с обширными математическими и логическими разборами. Такой разброс мот быть следствием разных источников или разных этапов работы.

4. Возможное участие позднейших редакторов.

Некоторые исследователи (в частности, П. Моро) предполагали, что:

· сам Александр мог не успеть прокомментировать все книги;

· его ученики или позднейшие схолиасты восполнили лакуны, используя его устные лекции;

· в III–V веках текст мог быть приспособлен к нуждам школы, но без сознательной неоплатонической правки.

V. Вероятная картина

Наиболее взвешенная точка зрения, принятая в современных исследованиях, такова:

1. Александр Афродисийский действительно комментировал «Метафизику» — по крайней мере устно, а вероятно, и письменно.

2. Дошедший до нас комментарий к Α–Δ — это в основном его собственный текст, прошедший сравнительно небольшую редактуру.

3. Комментарий к Ε–Ν дошёл в эпитомированном и отчасти компилятивном виде. Его ядро, по-видимому, восходит к Александру или к его ближайшей школе, но к нему были добавлены:

o схолии и пояснения из других источников;

o экзегетические вставки, восполняющие утраченное;

o отдельные неоплатонические глоссы (в Μ и Ν их больше, чем в Κ и Λ).

4. Арабская традиция подтверждает, что комментарий к «Лямбде» существовал под именем Александра уже к IX веку, и что его содержание было в основном таким же, как в греческом тексте.

5. Никаких следов другого крупного автора, которому можно было бы приписать весь корпус Ε–Ν, не обнаружено.

Дискуссия о подлинности комментариев Александра к книгам VI–XIV «Метафизики» остаётся незавершённой в деталях, но по существу решённой:

· основной массив текста Ε–Ν очень близок к Александру по языку, терминологии и методу;

· часть материала могла быть переработана его учениками или позднейшими схолиастами;

· книги Μ и Ν содержат больше всего следов редакторской и компилятивной работы;

· книга Λ лучше всего подтверждается внешней традицией (арабские переводы);

· окончательное суждение о каждой фразе возможно лишь после полного критического издания всех книг комментария с учётом арабской и византийской традиций.

Таким образом, перед нами не «подлог» в собственном смысле, а школьная традиция, восходящая к Александру, прошедшая через руки нескольких поколений перипатетических комментаторов.

Грамматика и стиль комментариев к книгам Κ–Ν (XI–XIV) в сравнении с Α–Ε(I–V)

Сравнительный анализ грамматики и стиля комментариев к книгам Κ, Λ, Μ, Ν (XI–XIV) в сопоставлении с комментариями к книгам Α–Ε (I–V).

I. Единство языковой системы

Сплошное лингвостилистическое обследование четырёх книг комментария показывает, что грамматика и стиль в своей основе едины на протяжении всего корпуса, включая и комментированные ранее книги Α–Ε. Текст производит впечатление цельного произведения, созданного в одной школьной традиции, по единым лексико-синтаксическим образцам, с устойчивым набором формул и единообразной манерой построения философского рассуждения.

Приведём несколько показательных примеров, демонстрирующих это единство.

Формульный аппарат.

Один и тот же набор вводных, пояснительных и отсылочных формул используется от первой до последней книги.

Из книги Κ (XI):

ὃ δὲ λέγει τοιοῦτόν ἐστιν· ἐπειδὴ ἡ σοφία τοῦ ἁπλῶς ὄντος ἐστὶ καὶ οὐ τινὸς ὄντος…

Из книги Λ (XII):

ἡ μὲν οὖν τῶν λεγομένων διάνοια οἶμαι ὅτι τοιαύτη τίς ἐστιν.

Из книги Μ (XIII):

τὸ δὲ λεγόμενον τοιοῦτόν ἐστιν. ἐὰν αἱ τῆς αὐτοδυάδος μονάδες καὶ τῆς αὐτοτριάδος καὶ τῶν λοιπῶν οὐχ ἅμα γεννῶνται…

Из книги Ν (XIV):

ὃ δὲ λέγει δυνάμει τοιοῦτόν ἐστιν· πᾶν τὸ ἔκ τινος γεγονός…

Формулы ἀντὶ τοῦ, τουτέστι, ἤτοι, λέγω δή, ὡς εἴρηται, ὡς δέδεικται, προσυπακουστέον, ἐλλείπει, ὑπερβατῶς ἀναγνωστέον — всё это встречается с одинаковой частотой во всех книгах.

Из книги Κ:

τὸ δὲ ἐν ἀρχῇ τῆς λέξεως συνεχὲς τοιοῦτον· οὐσίαι δὲ τρεῖς…

Из книги Μ:

δεῖ δὲ τὴν λέξιν οὕτως ἀναγινώσκειν· καὶ ἀξιοῦσιν ἕν τι εἶναι κεχωρισμένον αὐτοεῖδος…

Из книги Ν:

δεῖ καὶ ὑπερβατῶς τὴν λέξιν ἀναγινώσκειν· τὸ μήποτε μὴ τοῦτο ἐόντα μηδαμῆ εἶναι…

Грамматические конструкции.

Во всех книгах одинаково активны:

Genetivus absolutus:

· Κ: τούτων λεχθέντων, τῆς ἀπορίας λυθείσης

· Λ: τούτων οὕτως ἐχόντων

· Μ: ἀσυμβλήτων οὐσῶν τῶν μονάδων

· Ν: ἀναιρουμένων τῶν ἀριθμῶν ἀναιρεῖσθαι καὶ τὰ ἐπίπεδα

Accusativus cum infinitivo:

· Κ: λέγει δεῖν ζητεῖν

· Λ: φησὶ τὴν οὐσίαν εἶναι πρώτην

· Μ: ἀνάγκη τὰς μονάδας διαφέρειν

· Ν: δεῖ ἄρα εἶναί τι ὑποκείμενον

Субстантивированные инфинитивы и причастия:

· Κ: τὸ εἶναι, τὸ λέγειν

· Λ: τὸ νοεῖν, τὸ νοεῖσθαι

· Μ: τὸ ἀριθμεῖν, τὸ χωρίζειν

· Ν: τὸ ἀγαθόν, τὸ ἄριστον

Условные периоды всех типов:

· Κ: εἰ ἔστι κίνησις, ἀνάγκη εἶναι κινούμενον

· Λ: εἰ ἦν ἡ ὕλη μία, ἓν ἂν ἦν τὸ γεγονός

· Μ: εἰ γὰρ διαφέρει μονὰς μονάδος, ἢ τῷ ποσῷ ἢ τῷ ποιῷ διαφέροι ἄν

· Ν: εἰ δὲ μὴ τοῦτο, ἀδύνατον

Двойное отрицание с усилением:

· Κ: οὐδαμῶς οὐδέν

· Λ: οὐδεὶς οὐκ ἂν εἴποι

· Μ: οὐδεμία οὐσία οὐκ ἔστιν

· Ν: οὐδαμῶς οὐδαμῶς συμβήσεται

Лексика

Философская терминология остаётся постоянной: οὐσία, ὕλη, εἶδος, στέρησις, ἐνέργεια, δύναμις, ἐντελέχεια, ἀρχή, αἴτιον, στοιχεῖον, συμβεβηκός, καθ αὑτό, τὸ ὄν ᾗ ὄν.

Также стабильна и метаязыковая лексика комментатора: λέξις / διάνοια, σαφήνεια / ἀσάφεια, ἔνστασις / λύσις / ἀπορία, ἀναγνωστέον / ὑπακουστέον / ὑπερβατέον.

II. Индивидуальные особенностикаждой из четырёх книг

Несмотря на единство языковой системы, каждая книга имеет свой тональный и синтаксический профиль, определяемый как содержанием комментируемого текста, так и задачами комментатора в данном месте.

Книга Κ (XI): спокойная сводность.

Характер: сводно-повторительная, тесно связана с «Физикой».

Синтаксис: заметно больше кратких пояснительных периодов, чем в Λ–Ν; меньше сложных вложенных конструкций; чаще используются эллипсисы, которые комментатор сам же восполняет.

Пример краткого пояснения с эллипсисом:

ἐλλείποι δ ἂν τῇ λέξει τὸ πότερον ζητεῖ τοῦτό τις τῶν ἐπιστημῶν ἢ τεχνῶν ἢ οὔ.

Пример отсылки к «Физике»:

ταῦτα πάντα ὡς τὰ προερρηθέντα καὶ τὰ λεχθησόμενα ἀκριβῶς ἐν τῇ Φυσικῇ εἴρηται Ἀκροάσει.

Стиль: ровный, без риторических всплесков, без полемического пафоса; ощущается установка на конспективность.

Книга Λ (XII): богословская возвышенность.

Характер: тематически самая возвышенная.

Синтаксис: наиболее сложные периоды во всём корпусе; увеличивается доля инфинитивных и причастных оборотов, вложенных друг в друга; чаще используются бессоюзные переходы и анаколуфы; активизируется дательный орудия и образа действия в философских формулировках.

Пример сложного периода:

ἐπεὶ δὲ ἄδηλον ἦν εἰ ὅλως εἰσὶν ἀρχαὶ τῆς προκειμένης ἐπιστήμης, ἐτράπη εἰς τοῦτο καὶ ἔδειξεν ὅτι εἰσὶν ἀρχαὶ τῆς προκειμένης ἐπιστήμης ἃς χρὴ ἀρχὰς τὰ μᾶλλον δεῖξαι τίνες εἰσὶν αἱ τῆς σοφίας ἀρχαί, καὶ ὅτι κρείττους τῶν ταῖς ἄλλαις ὑποβεβλημέναις ἐπιστήμαις ἀρχῶν.

Стиль: заметно больше риторической приподнятости; встречаются восклицания; усиливается употребление превосходной степени; появляются образные сравнения.

Восклицание:

θαυμασιώτατον ἄρα καὶ πολυτίμητον τὸ θεῖον.

Образные сравнения:

κινεῖ δὲ ὡς ἐρώμενον ἀκατάληπτον.

ὥσπερ γάρ, φησί, τὸ στράτευμα ἔχει καὶ ἐν τῇ τάξει τὸ εὖ· ἔστιν αὐτῷ ἀγαθὸν καὶ ἄριστον ἡ τοιάδε τάξις, ἔστι δὲ τῷ στρατεύματι εὖ καὶ ἀγαθὸν καὶ ὁ στρατηγός.

Полемический тон в адрес Платона и пифагорейцев становится более резким:

ἀλλ εἰ, ὡς ἔφαμεν, ταῦτα λύσις εἰσὶ τῆς ἀπορίας, πῶς κατιὼν πάλιν αὐτὴν λύει; ἢ οὐκ ἔστι τοῦτο ἀλλότριον τῆς Ἀριστοτελικῆς ἀγχινοίας.

Книга Μ (XIII): логическая плотность и сарказм.

Характер: математико-критическая, полемическая.

Синтаксис: наибольшая плотность логической терминологии; очень часты условные конструкции — гипотетические и разделительные; многочисленные риторические вопросы; активно используется дательный образа действия с ἀνάγκῃ, λόγῳ, τρόπῳ; часты перечисления с ἤτοι… ἤ…, εἴτε… εἴτε…

Пример логического рассуждения:

εἰ μὲν οὖν πᾶσαι αἱ μονάδες συμβληταί εἰσι καὶ ὁμοειδεῖς καὶ ἀδιάφοροι, ὁ μαθηματικὸς γίνεται ἀριθμὸς καὶ εἷς μόνος αὐτός, καὶ τοὺς εἰδητικοὺς εἶναι ἀριθμοὺς οὐκ ἐνδέχεται.

Риторический вопрос:

τίς γὰρ διαφορὰ μονάδος πρὸς μονάδα;

Стиль: наиболее схоластичный и дробный; преобладает логическая аргументация, почти без образности; часты формулы ἀδύνατον, ἄτοπον, πλασματῶδες, γελοῖον; заметен саркастический тон.

Пример сарказма:

τὸ δὲ οἱ δὲ ποιοῦσι μονάδα μὲν καὶ ἓν πρῶτον, δεύτερον δὲ καὶ τρίτον οὐκέτι συνεχές ἐστι τῷ ἐστὶ δὲ κατὰ τὰς ἐκείνων ἀρχὰς ἂν εἴη οὕτω.

Пример с геометрическим построением:

ἔστω ὁ ὁρίζων κύκλος ὁ αηβμγδ, ἰσημερινὸς δὲ ὁ δεβ, ὁ λελοξωμένος τῷ πλάτει τῶν ζῳδίων, ὃν ὁ ἥλιος τῷ ἑαυτοῦ κέντρῳ δοκεῖ γράφειν ὁ αεγ, ὃν δὲ πάλιν ἡ σελήνη τῷ ἑαυτῆς κέντρῳ γράφειν δοκεῖ ἔστω ὁ ηζ.

Книга Ν (XIV): итоговая полемичность и цитатность.

Характер: заключительная, сводно-критическая.

Синтаксис: соединяет сложность Λ и логическую плотность Μ; очень часты длинные пересказы чужих мнений в косвенной речи; много генетивов абсолютных и аккузативов с инфинитивом при передаче доктрин; заметна тенденция к удвоению пояснительных формул; очень активны отсылки назад.

Пример пересказа чужого мнения:

τοῦ Παρμενίδου βοῶντος τὸ ὂν καὶ λέγοντος ὡς εἰ μή ἐστι τὸ ὂν ἓν ἀλλὰ πολλά, ἀνάγκη εἶναι καὶ τὸ παρὰ τὸ ὄν, πᾶν δὲ τὸ παρὰ τὸ ὂν μὴ ὄν ἐστιν, ἀνάγκη ἄρα εἶναι τὸ μὴ ἔν.

Пример удвоения пояснительных формул:

τυτέστι τὸ δυνάμει ποσὸν καὶ τὸ δυνάμει ποιὸν καὶ δυνάμει ὄν. καὶ ὅλως ἡ ἑκάστου ὕλη ἐστὶν αἰτία τοῦ πολλὰ εἶναι τὰ εἰρημένα.

Стиль: одновременно итоговый и полемический; чаще, чем в других книгах, используются цитаты — из Гомера, Орфея, Эмпедокла, Гесиода; встречаются редкие слова.

Цитата из Гомера:

οὐκ ἀγαθὸν πολυκοιρανίη· εἷς κοίρανος ἔστω.

Цитата из Орфея:

πρῶτον μὲν βασίλευσε περίκλυτος Ἠρικεπαῖος.

Редкие слова:

ἀποσκορακίζειν, ψυχρεύεσθαι, προσγλίχεσθαι.

Финальные разделы приобретают характер торжественного заключения:

Ὧδε οὖν τέλος ἔχει αὐτό τε τὸ Ν καὶ ἡ σύμπασα τῶν Μετὰ τὰ Φυσικὰ σύνταξις καὶ αἱ εἰς αὐτὸ σχολαί.

III. Сопоставление скомментариями к Α–Ε

В целом стиль идентичен. Грамматический каркас, формульный аппарат, философская лексика и общая схоластическая манера не обнаруживают резких разрывов между книгами I–V и XI–XIV. Читатель, переходящий от комментария к «Гамме» к комментарию к «Лямбде» или «Ни», не почувствует смены языковой системы.

Вместе с тем можно указать на различия в степени, а не в существе:

Сложность периодов. В Α–Ε она высокая, но ровная. В Κ–Ν она возрастает к Λ, достигает пика в Μ–Ν.

Полемический тон. В Α–Ε он умеренный. В Κ–Ν он усиливается, особенно в Μ–Ν.

Риторическая приподнятость. В Α–Ε сдержанная. В Κ–Ν она заметна в Λ.

Образность. В Α–Ε редкая. В Κ–Ν появляется в Λ и Ν.

Цитаты из поэтов. В Α–Ε эпизодические. В Κ–Ν они становятся регулярными в Ν.

Логическая терминология. В Α–Ε частая. В Κ–Ν она становится очень плотной в Μ.

Метаязыковая рефлексия. Постоянная во всех книгах, но с нарастанием к Ν.

IV. Вывод

1. Грамматика и стиль всех четырёх книг (Κ, Λ, Μ, Ν) едины в своей основе и не отличаются системно от грамматики и стиля комментариев к Α–Ε.

2. Единство обеспечивается прежде всего формульным аппаратом, синтаксическими шаблонами и философской терминологией.

3. Различия носят количественный и тональный характер: Κ — самая спокойная и конспективная; Λ — самая возвышенная и риторически украшенная; Μ — самая логически плотная и саркастичная; Ν — самая итоговая, цитатная и полемичная.

4. Эти различия коррелируют с содержанием комментируемых аристотелевских книг, что говорит скорее о сознательной стилистической адаптации комментатора, чем о смене автора.

5. Если перед нами действительно текст Александра Афродисийского или его ближайшей школы, то перед нами — единая школьная традиция с гибкой стилистической настройкой под предмет, а не механическая компиляция разностильных частей.

К книге «Каппа»

Из схолий к книге «Каппа» «Метафизики» Аристотеля.

Глава I. Κ 1. 1059a

Вводная часть

В настоящей книге — одинадцатой по счёту во всём сочинении и обозначаемой буквой «каппа» — автор возвращается к ранее доказанному и напоминает нам, что предмет данного исследования отличен от физики и математики и что именно ему одному подобает именоваться мудростью. Такова цель настоящей книги, и начать следует издалека. Исследовав в первых рассуждениях вопрос о науке, превосходящей все прочие, — относится ли она к наукам практическим или к наукам созерцательным, — он показал, что всякая созерцательная наука, какова бы она ни была, превосходит всякую практическую, а из всех созерцательных наук — та мудрость, которую мы здесь ищем, ибо начала мудрости выше начал всех прочих наук.

Поскольку же было неясно, существуют ли вообще начала у искомой науки, он обратился к этому вопросу и показал, что у искомой науки есть начала, и, желая далее показать, каковы начала мудрости и что они выше начал, лежащих в основании других наук, он изложил мнения древних о началах и, отвергнув всё, что у них было сказано о них неверно, счёл последовательным изложить собственное суждение и мнение об искомых началах. А так как всякое познание и всякое учение возникает из более ясного, он сказал, что «для искомой науки необходимо прежде всего обратиться к тому, в чём следует сначала усомниться; ибо для тех, кто хочет успешно продвигаться, полезно как следует разобраться в затруднениях». И высказав во второй книге этого сочинения все возникшие у него затруднения, в последующих книгах вплоть до настоящей, которую у перипатетиков принято называть «каппой», излагая то, что ему самому и истине представляется относящимся к этому исследованию, он разрешил из тогдашних апорий те, которые в согласии со сказанным естественным образом подпадали под рассмотрение. Он намерен разрешить и остальные — посредством настоящей книги и последующих, напоминая о тех из высказанных там затруднений, которые вовсе не получили достаточного разрешения. Поэтому он прежде всего говорит, что искомой нами мудрости, являющейся некоей наукой, присущи начала — это стало нам ясно из первых рассуждений, в которых мы разбирали сказанное другими о началах и исследовали, верно ли они говорят или неверно; рассматривая те апории, мы доказали, что искомая мудрость пользуется началами.

«Может возникнуть затруднение… мудрость»

Он напоминает, как было сказано, о затруднениях, высказанных во второй книге этого сочинения, и говорит: можно было бы усомниться, является ли мудрость одной наукой или многими; причём одной — не в том смысле, в каком мы говорим, что арифметика, геометрия и физическая астрономия все суть одна наука, поскольку все они находятся в одной душе Сократа (как некая одна, потому что все, собранные в одной душе, составили одну более общую, чем каждая из них в отдельности); не так мы спрашиваем, едина ли мудрость, но — едина ли она по числу или не едина по числу, а множественна. И, сказав это, он сначала умозаключает, что она не едина, говоря: у одной по числу науки начала суть противоположности; у противоположностей одна наука, и одна наука — у противоположностей; но начала мудрости не являются противоположностями; следовательно, искомая наука, мудрость, не едина. А что начала, лежащие в основе мудрости, не являются противоположностями, он показывает так: начала мудрости, первейшие сущности, вечны; сущности ничто не противоположно; следовательно, начала мудрости не суть противоположности. Если же даже частным и чувственным сущностям ничто не противоположно, то что могло бы быть противоположно умопостигаемым, вечным, а вернее сказать — сверхсущностным? Помыслить такое — величайшая нелепость. Таково рассуждение, посредством которого он доказывал, что мудрость не едина. Но он приводит доводы и в пользу противоположного, говоря: если же она не едина, а множественна, то каковы эти науки — арифметика или какая-то иная? Или сколько их — семь, пять или какое-то другое число? Это заключает в себе, можно сказать, великую апорию.

Далее: рассмотрение доказательных начал (а таковы: относительно всякой вещи — утверждение или отрицание; и то, что равные одному и тому же равны между собой; и тому подобное) — принадлежит ли оно одной науке или многим? Если одной, например, арифметике, то на каком основании это дело её, а не геометрии? И почему её, а не какой-либо иной? Если же рассмотрение доказательных начал принадлежит не одной науке, а многим, то какие науки следует считать таковыми — практические или созерцательные? А из созерцательных — физику или какую-то иную? Далее: существует ли одна наука обо всех сущностях или нет? Если не одна обо всех сущностях, то трудно указать, какая наука о каких сущностях. Если же кто-то положит, что обо всех сущностях есть одна наука, то неясно, каким образом одна наука может относиться ко многим; ибо одна наука — у противоположностей, а сущности не суть противоположности. Далее: можно было бы задать вопрос — относится ли доказательство к сущностям или к тому, что само по себе присуще сущностям как их свойства? Если доказательство относится к свойствам, присущим сущностям самим по себе, а о сущностях и о сути бытия доказательства нет, как показано во второй книге «Второй Аналитики», то доказательство относилось бы не к сущностям, но к чему-то иному. Если же наука о сущностях отлична от науки о свойствах, то какова каждая из них, и которая из них мудрость — та ли, что о свойствах, или та, что о сущностях? И он говорит: поскольку доказывающая наука имеет дело со свойствами, то наука о первых началах, то есть о первоначалах, каковы бы они ни были, — та и есть наука о сущностях.

Итак, ни в чём из перечисленного не следует полагать искомую мудрость, но — относительно причин, названных в «Физике»: материи, формы, действующей и целевой причины. А что мудрость не о материи, не о форме и не о действующем — об этом сказано в первых книгах этого сочинения: ведь начало, которое мы здесь ищем, — нематериально. И у него нет действующего: оно само есть первое для всего и причина всего. Но оно и выше формы: ибо оно создаёт формы. А что мудрость не есть и целевая причина, он показывает, говоря, что она «не о том, ради чего». Тем самым он даёт нам понять, что она и не о трёх остальных — форме, материи и действующем; союз же «и» указывает на опущенное. Доказывает он это положение так: мудрость — о неподвижном; благо и «ради чего» не находятся в неподвижном, ибо те суть совершенство, ни в чём не нуждаются, ни к чему не стремятся и всё восполняют; следовательно, мудрость — не о том, ради чего. Сказав, что мудрость — не о том, ради чего, он говорит, в чём находится «ради чего». Таково благо, и оно наличествует в предметах деятельности: ведь действующий действует ради блага или кажущегося блага. А в практических вещах благо находится в том, что пребывает в движении, то есть в природных и искусственных вещах. И благо движет первым: благо или кажущееся благо, будучи увидено, привело в движение зрение, а оно тотчас — воображение, а оно — стремление, а оно — живое существо, так что первым движущим ради чего является благо. Если же мудрость — о неподвижном, а в неподвижном нет «ради чего», то мудрость, следовательно, — не о том, ради чего.

1059a. «Вообще же затруднение… сущности»

Смысл сказанного таков: относится ли искомая наука к чувственным сущностям или не к чувственным, а к неким иным? Но если к иным, а не к чувственным, то каковы и сколь многочисленны те сущности, которые существуют помимо чувственных и которыми занимается мудрость, — эйдосы, то есть идеи, или математические предметы? Что идей не существует, показано многими доводами. Даже если допустить, что эйдосы существуют, то почему, говорит он, подобно тому как обстоит дело с математическими предметами, не обстоит так же и с прочим, для чего есть эйдосы? То есть почему, подобно тому как между самим-по-себе треугольником и чувственными треугольниками, как утверждают, существуют математические треугольники, существующие реально и сами по себе, а не имеющие бытие лишь в мышлении, — почему точно так же между самим-по-себе человеком и отдельными людьми нет «третьего человека», существующего реально и самого по себе? «Самого-по-себе человека» он назвал «само каждое», то есть помимо самого-по-себе человека. Выдвинув такое возражение против идей, он приводит довод и в пользу противоположного, говоря: «если же, с другой стороны, дело обстоит не так, как они говорят» — то есть если мы не допустим и не согласимся, что идеи существуют, — то о каких предметах мы будем вести рассуждение и заниматься математикой? Ведь не об отдельных и чувственных вещах: здесь нет ни линии без ширины, ни прямой, ни сферы, касающейся плоскости в одной точке. А математик занимается именно такими предметами и их исследует. Если здесь нет ничего подобного, а мы не допустим существования самой-по-себе линии и самой-по-себе сферы, то математика будет о не-сущем; но никакая наука не занимается не-сущим. Сказав это, он не отвечает на данное возражение, как бы многократно подвергая это мнение проверке, но говорит, что мудрость не занимается и математическими предметами: ведь ничто из них не существует отдельно и само по себе, но имеет бытие лишь в мышлении, мудрость же — о том, что существует само по себе и поистине. Итак, мудрость — ни о математических предметах, ни о чувственных и частных сущностях, ибо те подвержены гибели, а мудрость — о нетленном и вечном.

1059b. «Вообще же можно было бы усомниться… о материи математических предметов»

И вот что ещё, говорит он, можно было бы исследовать: какой науке надлежит рассматривать материю, лежащую в основе математических предметов. Очевидно, что не физике: ведь она занимается тем, что имеет начало движения и покоя в самом себе, и лежащей в основе материей, а математические предметы неподвижны. Но и не доказывающей науке: ведь доказывающая наука, приняв род и субстрат математических предметов как нечто признанное, например что величина существует, исследует свойства, присущие ей самой по себе, — что такое прямое, пересекаются ли прямые или не пересекаются, — но не исследует природу величины или какого бы то ни было субстрата математических предметов. Если же исследование направлено на сам этот род (сказано неполно и в старинном духе), то это было бы равнозначно следующему: приняв саму эту величину, то есть материю, лежащую в основе математических предметов, как нечто признанное, он исследует то-то и то-то, то есть производит рассмотрение и исследование свойств, присущих ей самой по себе, — это и нужно подразумевать. Если же рассматривать материю математических предметов не дело ни физики, ни доказывающей науки, то остаётся, чтобы мудрость исследовала её.

Сказав это, он продолжает: можно было бы ещё усомниться, занимается ли искомая мудрость началами и тем, что некоторыми называется стихиями (он имеет в виду огонь, землю и то, что между ними), или нет. И, задав вопрос, отвечает: «их все полагают присущими составным вещам», — говоря тем самым, что искомая мудрость не о таких началах; ибо такие начала — огонь, земля и вода — присущи составным вещам, живым существам, растениям и тому подобному, и неодушевлённым они присущи, с чем все согласны; мудрость же — об отдельном и совершенно несмешанном. Итак, о подобных началах-стихиях мудрость не говорит. Более всего она могла бы показаться наукой об общем: ведь рассуждение и знание относятся к общему, а мудрость, насколько она почтеннее и универсальнее прочих, настолько более будет относиться к самому общему; а самое общее — это единое и сущее. Они ведь сказываются обо всех вещах, проходят через всё и по природе присущи и тому, что есть, и тому, чего нет. Поэтому самое общее — единое и сущее — суть начала. Ведь началу более всего свойственно устранять вместе с собой и не устраняться вместе с другим. А что оно устраняет вместе с собой, ясно: если нет единого или сущего, то не будет ничего из того, что о них сказывается. Доказав таким образом, что сущее и единое суть по преимуществу начала, он прибавил: «но против этого можно сказать, что различия необходимо причастны им». Смысл этого таков: поскольку сущее и единое как самое общее могли бы показаться началами, но поскольку они сказываются о различиях (а различия — это инаковость и тождество, подвижность и неподвижность и прочие; роды же о различиях не сказываются, как многократно говорилось), постольку единое и сущее — не начала, а лишь имена. Ведь если кто-то положит сущее и единое началами, то, поскольку они сущие, получится, что различия причастны им, то есть что они сказываются о различиях; и потому никто не согласится полагать их родами и началами.