Buch lesen: "Клиника Обскур. Часть 1"
Глава
ВНИМАНИЕ
Книга содержит сцены насилия, жестоких убийств, психологического давления, а также подробные описания ПТСР, суицидальных мыслей и психических расстройств.
Если вы чувствительны к этим темам, пожалуйста, отнеситесь к выбору книги ответственно.
Все события и персонажи вымышлены. Любое сходство с реальными событиями случайно.
Ось
Дневник Д.А.
Одержимость искать правду ощущается как искра за грудиной — не погасить. Раздуваешь, раздуваешь, пока в лёгких не начинает жечь, пока рассудок не сворачивается по краям, как обгоревшая бумага. Он сгорит. Это не вопрос «если». Это вопрос «когда». Всё, что может произойти плохого, — произойдёт. Шутливый философский принцип стал его семейной аксиомой.
Растворяясь в тлене, скрытый в собственном дыму, закапавшись в пепле, чтобы снова ожить подобно одной мифической птице. Там, где всё кончится, начнётся его прошлое, и оно пойдёт вспять, как плёнка, перемотанная до чёрного кадра.
Ось — не точка. Ось — это путь, по которому можно идти в обе стороны. Это его родовое право, вшитая в кровь ещё до того, как он научился дышать.
Это не книга. Просто дневник. Человека, у которого есть история, и я записал её для себя — и ещё для двоих. Они явятся из темноты, на каком-то витке, когда запутанные все дороги.
Все бусины уже нанизаны на одну нить. Так было — и так будет. Кто-то сделал это до нас. Спираль помнит своё начало. С этого мига она начнёт новый виток.
Занавес поднимается.
Там — тишина. И он в центре.
АКТ: 1. Семь демонов в моём доме
Такое жалкое начало. Глава I
Коридор узкий. Я иду — шатаюсь от стены к стене, плечо задевает облупившуюся краску болотного цвета, и она осыпается чешуёй.
Где-то там, в потолке, лампа, но она умирает — свет моргает, растягивает тени, разрезает глаза. Каждое мерцание отдаётся в глаза тупой пульсацией, будто кто-то давит пальцами изнутри. Я щурюсь. Слезы текут сами, горячие, солёные, и я не могу их остановить. Наверное, так чувствует себя человек, который слишком долго смотрел на солнце — только здесь солнца нет.
Я опускаю голову. Это спасает. Смотрю в пол, кафель рассохлись, потемнели, и в каждой щели — кровь. Она въелась в дерево, застыла слоями. Свежие следы ведут вперёд, старые — теряются в темноте.
Шум нарастает. Сначала это просто гул — как радио на мёртвой волне. Потом крики. Они рвутся из-за дверей, из-под пола, из стен. Стоны, смех, чей-то голос молит, другой проклинает, третий поёт — бессвязно, громко, до хрипоты. Барабанные перепонки пульсируют, и я чувствую, как вибрируют кости черепа.
Вдох.
Плесень. Моча. Испражнения. Что-то сладковатое под ними — может быть, гниющая простыня, может быть, открытая рана. Воздух плотный, спёртый; он не входит в лёгкие, его приходится заталкивать. Язык чувствует соль и металл — привкус крови на губах. Моей? Чужой? Желудок подкатывает к горлу горячим комком.
Дрожь начинается откуда-то из-под лопаток и растекается по позвоночнику вниз, до самых пяток. Руки ледяные, хотя воздух спёртый и душный. Я не помню, когда ел. Я не помню, когда спал.
Я просто шагаю дальше. Шатаюсь.
По коридору, который всё не кончается.
1. Я ПОМНЮ…
Женщина держала мальчика за руку слишком крепко, держала его ладонь — холодно, отчуждённо, как держат чужого ребёнка, которого велено передать с рук на руки. Как чемодан. Как вещь, которую боится уронить, но не боится потерять. Её пальцы были холодными. Мальчик смотрел на них — длинные, бледные, с острыми ногтями. На одном сколот лак. Красный. Как кровь, которую он однажды видел на асфальте. Вторая рука сжимала папку с документами.
Мальчик поднял голову. Золотистые прямые волосы. Карие глаза. Она плакала. Слёзы текли по впалым щекам, оставляя мокрые дорожки, нос заострённый, будто его затачивали изнутри, покраснел и дрожал. Она была красивой. Даже когда плакала.
Дверь трёхэтажного дома открылась. Перед мальчиком с тёмными волосами и зелёными глазами, раскрылся просторный холл с высоким потолком. В воздухе витал аромат дерева и воска.
Их встретила женщина с кудряшками — мелкими, рыжими, пружинящими при каждом движении головы. Она взяла папку. Зашелестели страницы.
— Так-с... Мальчику восемь лет... А имя? — брови вверх. — Вы не указали имя.
Блондинка замерла. Вопрос был простым — настолько простым, что она растерялась, словно её спросили о постыдном.
— У мальчика должно быть имя.
Женщина оглянулась. Муж стоял поодаль: высокий, рыхловатый, русые волосы зачёсаны набок, синяя рубашка в тон глазам, брюки с отглаженной стрелкой. Смотрел куда-то мимо — на стену, в окно, в пустоту.
— Дилан, — сказал он безразлично.
Пауза.
— ...Адамс, — хрипло добавил, прочистив горло.
— В честь деда? — блондинка не сводила с него глаз.
— Почему бы и нет? Он был для меня никем.
— Хорошо.
На блондинку внезапно нахлынули эмоции:
— Прости нас! Мы не хотели — так получилось! Нам нужно так поступить...
— Линда! Пошли! Хватит! — муж перебил резко, как захлопнул дверь.
— Иду!
Она разжала пальцы. Ладонь мальчика выскользнула из её руки — и её тут же обдало воздухом, прохладным и чужим. Каблуки застучали по крыльцу. Звонко. Быстро. Стук оборвался на нижней ступени — дальше только хруст гравия под подошвами.
Он смотрел им в спины. Они удалялись — два силуэта, мужской и женский, — и ни один не оглянулся. Ни один не замедлил шаг. Мальчик не плакал, не кричал, не бежал следом. Просто смотрел, как две фигуры становятся меньше, меньше, пока дорога не забрала их целиком.
Внутри — туман. В голове — белый лист. Детства нет. Есть только белая вспышка, и до неё — ничего. А после неё: старый заброшенный дом, машина, город за окном, леса, сменившиеся полями, и вот это крыльцо. Вот эта дверь.
— Ну что, Дилан Адамс, названный в честь деда. Приятно познакомиться. Меня зовут Элайза.
— Просто Элайза? Без «мадам»?
Он сжал её руку. Крепко. Та была тёплой, мягкой — совсем другой. И отпускать её не хотелось.
— Без «мадам». Просто Элайза. Пойдём, покажу твою комнату.
ПРИЮТ «МАДАМ ЭЛАЙЗЫ»
Гостиная оказалась огромной. Дилан медленно обводил её взглядом, пытаясь нащупать в памяти что-то похожее — такие же высокие потолки, такое же эхо шагов, — но память не отзывалась. Белый лист. Только вспышка.
— Это ваш приют? — спросил он.
— Да, по наследству. Дедушка построил этот дом, позже он достался отцу. Когда отец встретил маму... — Элайза замолчала на полу фразе, и что-то дрогнуло в её лице. — «Женщину своей мечты». Он всегда так её называл.
Она тряхнула кудряшками и шагнула дальше по коридору.
— Кстати, здесь у нас комната для чтения.
Полки уходили под потолок. Книги стояли плотными рядами — старые корешки с потускневшим золотом, — а между ними коробки с настольными играми: шахматы, шашки, «Монополия», ещё что-то. Слева, у стены, телевизор с выгнутым экраном. Напротив — кресла. Глубокие, мягкие, с подлокотниками, на которых можно было уместиться целиком. В таком кресле легко уснуть, забросив ноги на подставку и провалившись затылком в подушку.
— «Мадам Элайза» — это в честь моей матери.
— А почему так назвали?
Она чуть замедлила шаг. Не от неловкости — от воспоминания, которое требовало места.
— Долгое время родители пытались... — пальцы её дрогнули на перилах лестницы. — У них не получалось иметь детей. Совсем. Год за годом, и в какой-то момент они просто отчаялись. Поверили, что я не приду, что у них другая судьба. И тогда отец предложил матери открыть приют. Она согласилась — сразу, без раздумий. А поскольку он всё это затевал ради неё, то и название пришло само собой.
Они вошли в комнату с большим круглым столом. Пахло вымытым деревом и чем-то круглящимся, тёплым — бульоном, может быть, хлебом.
— Здесь мы кушаем, — сказала Элайза, но без интонации экскурсовода — просто отметила, чтобы мальчик знал. И продолжила: — Первыми жителями стали дети с улиц. Брат и сестра. К тому времени они прошли через столько приютов, что перестали считать. Буйные, непослушные — всё делали наоборот. Им говорили «сиди» — они бежали. Им говорили «молчи» — они орали. Сколько раз сбегали, сколько раз полиция возвращала — никто уже не вёл счёт. Ох, мои родители с этими десятилетними исчадиями ада... — она выдохнула коротко, почти рассмеялась. — Но справились. Нашли терпение. И подход.
Она толкнула следующую дверь. Парты. Доска на стене, исчерченная мелом, — кто-то не стёр до конца.
— Здесь мы учимся.
— Как они справились? — спросил Дилан. Комнату он почти не заметил.
Элайза остановилась у доски, провела пальцем по жёлобу для мела.
— Эти дети были бунтарями не потому, что злые. Они проверяли. Каждого. Всегда. Им нужно было узнать, где та черта, за которой от них откажутся. Как в других приютах. Понимаешь? Странная логика, но вообще-то — просто страх. Они боялись, что их любят, только пока они послушные. Что стоит показать недовольство — и всё, они станут неудобными, ненужными. Поэтому пошли от противного: решили всегда быть плохими. Такой тест. Родители сначала попробовали не обращать внимания. Выключить эмоции. Убирали за ними, стирали, учили — как роботы. Думали, может, перебесятся. А те только сильнее заводились.
Они поднялись на второй этаж. Под ногами поскрипывали половицы. Он заметил, что каждая комната пахнет по-своему — первая деревом, вторая пылью и мелом, третья — чем-то сладким, как ваниль.
— Но как они выдерживали? — Дилан чуть запыхался, но не отставал. — Или правда отключили в себе эмоции? Разве так можно?
— Ты прав, — сказала она. — Нельзя. Эмоции делают нас живыми. — Она остановилась на площадке, обернулась. — Родители играли. При детях были почти безэмоциональны. Даже улыбались на их шалости — не потому что смешно, а потому что это злило сильнее, чем любое наказание. Шла такая игра. А всё, что накапливалось... всё это они выплёскивали уже у себя. В спальне.
Тон её голоса опустился на полтона. Она замолчала — слишком поздно, слова уже сорвались.
— Кричали друг на друга? — спросил Дилан.
— Можно сказать и так. Здесь ты будешь жить, — открыла она дверь.
Комната была небольшой, но светлой. Три кровати, застеленные одинаковыми одеялами. Окно выходило во двор — он видел качели, дерево, забор. На одной из кроватей лежали вещи. Сложены аккуратно.
— Это кровати Кайла и Грола. Сейчас все в кинотеатре. Отвозит и привозит Стив, наш повар. Ещё есть Мэри — её все называют Пончик. Она убирает, стирает. Чистота — на ней. Кухня — на Стиве. На мне — воспитание и обучение.
— Почему Пончик?
— Любит сладкое. Не обижается, когда дети её так зовут. А вот если так назвать Стива — мы точно потеряем хорошего повара. — Она кивнула на кровать. — Вещи твои. Переодевайся и спускайся на кухню. Перекусим. Ты голоден — я уверена. После супа будет йогурт. Но суп съесть обязательно. Договорились?
— Хорошо. — Он уже сидел на кровати, разглядывая стопку одежды. — А какой вкус йогурта?
— Переодевайся — узнаешь. И запомни: никогда не спеши с вопросами и ответами. Всему своё время.
Она повернулась, шагнула к двери — и остановилась. На мгновение замерла, глядя на него. Потом вернулась, села перед ним на корточки, взяла его ладони в свои. Её руки были тёплыми — как одеяло в холодную ночь.
— Дилан, — сказала она тихо. — Я тебя не брошу.
Слова упали в воздух. Он слышал их, но они отозвались где-то глубоко, там, где только что была пустота. В день, когда его уже бросили. Он поднял глаза. Карие встретились с зелёными. И произнёс — уже её словами, примеряя их на себя, как новую одежду:
— Всему своё время.
Эти слова Дилан запомнил навсегда.
2. …С ЧЕГО ВСЁ НАЧАЛОСЬ…
Лампочка под потолком сочилась. Жёлтым, умирающим. Её дрожания хватало ровно на то, чтобы выхватить из темноты стул, человека на стуле и верёвки, врезавшиеся в запястья.
Бритая голова пленника блестела. Под глазами — чёрные круги, как у трупа. Лицо разбито: губа рассечена, скула распухла, из носа течёт тонкая струйка, уже сворачивается в запёкшуюся корку.
Рука с татуировкой — половина сердца, оборванная линия — хватает его за затылок. Дёргает вверх. Заставляет смотреть.
— Ты мне всё расскажешь. У нас вся ночь впереди, а они здесь... — татуированный наклонился ниже, и лампочка зажгла в его зрачках две жёлтые иглы, — ...очень длинные.
Кулак входит в лицо. Мягко, с хрустом. Голова мотнулась, как боксёрская груша на короткой цепи. Тело обмякло. Человек на стуле выключился.
Я иду по коридору. Шатаюсь. Свет здесь такой же — жёлтый, больной, качается где-то впереди. Или в голове. Я не знаю.
Глаза горят. Каждое мерцание — как удар по роговице. Я щурюсь, смотрю в пол, но и там — качается. Тени ползут по стенам, стены болотные, краска на них вздулась пузырями, и мне кажется — они дышат.
Под ногами — следы. Кровь. Засохшая, коричневая, въелась в черно-белую плитку, идёт цепочкой дальше, за поворот. Я иду следом.
Звуки нарастают. Сначала гул — низкий, как от трансформатора. Потом голоса. Кто-то стонет, кто-то смеётся, кто-то кричит — но крик обрывается, как нитка. Смех накладывается на крик, крик на стон, и всё это перемешивается в кашу, от которой начинает тошнить.
Я слышу запах. Плесень. Моча. Железо.
Моя рука касается стены — она влажная. Липкая. Я отнимаю её и вижу на пальцах кровь.
Ещё свежую.
Я не понимаю, это моя или того человека на стуле.
Или мы теперь — одно и то же.
Вертолёт трясся, как жестянка на стиральной доске. Лопасти рубили воздух — монотонный гул, от которого зудело в коренных зубах, заполнял всё пространство десантного отсека. Пахло керосином, оружейной смазкой и потом — чужим, застарелым, въевшимся в форму.
Дилан не спал. Он плыл где-то на грани — глаза закрыты, но сознание цепляется за обрывки голосов. Проваливаешься в темноту — и тут же выныриваешь обратно. Кошмары подступали, отступали, ждали своего часа.
— Дилан! Дилан! Адамс!
Голос пробился сквозь гул, как кулак сквозь картон. Человек в чёрной форме, в каске с наушниками, сидел рядом и тряс его за плечо — жёстко, без церемоний.
— Капитан! — Билл подался вперёд на своём сиденье, придерживая автомат. — Пусть бы поспал. У него и так по ночам проблемы.
— Какие, рядовой Билл, проблемы?
— Кошмары. — Билл пожал плечами, будто это всё объясняло.
— Спать надо было в казарме, — отрезал капитан и повернулся к пилоту: — Скоро уже прилетим, а?
— Ещё час!
— Хорошо. — Капитан хрустнул шеей. — А тот, второй, почему спит? Как его, напомните?
— Ника, — сказал Роми и без замаха толкнул спящего ногой.
Ника дёрнулся, но не проснулся. Роми толкнул снова — сильнее.
— А? Что? — Ника разлепил глаза, мутные, как болотная вода.
— У этого тоже кошмары? — спросил капитан, кивая на Нику.
— Нет. — Роми откинулся обратно. — Просто в интернете старую театральную постановку смотрел.
Капитан замер. Медленно повернулся всем корпусом.
— Какую театральную постановку? Ты идиот? Решил не спать перед высадкой на вражескую территорию? Ты же единственный связной!
— Успокойся, капитан! — Ника зевнул, даже не прикрыв рта. — Научная фантастика. О парадоксах времени.
— Не понял.
— Что-то ужасно нудное, — пробасили из угла. Там, напротив Дилана, сидел здоровяк с бычьей шеей и шрамом через левую бровь.
Ника усмехнулся:
— Дай угадаю, какие тебе нравятся фильмы, Буффало. Для тебя вех искусство это в порно.
— ДА! — Буффало подался вперёд, и сиденье под ним жалобно скрипнуло.
― Ещё скажи что ты досматриваешь до конца?
— Да, мне нравятся бабы, возможно, больше, чем вам, и уж точно мне плевать на всякую фантастику. И лучше досматривать эти фильмы до титров, чем такую чушь смотреть как ты.
— А боевики?
— Ха-ха, смеёшься. — Никакой усмешки в голосе. — Неинтересно. У меня работа — сам как боевик. Пули свистят над головой только так, пиротехника получше любого спецэффекта. А фантастика... — Он сплюнул бы, да некуда. Сглотнул. — Зачем мне смотреть на то, чего нет? В задницу все эти сказочки для детей. Если ты забыл, кто МЫ, я тебе напомню.
Буффало обвёл глазами отсек — медленно, с расстановкой. Его взгляд царапал каждого по очереди.
— Здесь все наёмники. Кроме Дилана. Нас нанимают, только когда не хотят подставлять своих. Правительство от нас легко открестится: я — не я, и халупа не моя. Нас можно кинуть в горячую точку. Исключение — только он.
Палец Буффало указал на Дилана. Тот по-прежнему сидел с закрытыми глазами, но дыхание изменилось — грудь вздымалась чуть чаще.
— Мы с ним летали пару раз. Он здесь не просто так. Он — наше доказательство. Что мы не отклонились от миссии. И не натворили какой-то херни.
— Мы все помним, зачем здесь Дилан, — добавил Роми, монотонно, как заученный устав. — Единственный официальный вояка. Должен за нами следить.
— Погибнет он — станет неофициальным, — капитан говорил в сторону, ни к кому не обращаясь. — Вроде существует. И в то же время нет.
— Такой себе призрак, — подхватил Буффало, и взгляд его наконец упёрся в Дилана в упор. — Можно увидеть, но физического воплощения не имеет. Живёт по документам задним числом. И его кошмары... оправданы. Вылетов в горячую точку у него было... кажется, пять. Думаю, даже у нашего капитана в его новой сфере не было столько. Я прав, капитан?
— Да, ты прав. — Капитан не смотрел ни на кого. — Это моя третья.
В этот момент Дилан поднял веки — медленно, будто возвращаясь откуда-то издалека, — и прислушался. Гул лопастей. Дыхание шестерых человек в отсеке. Запальчивая речь Буффало, которая ещё висела в воздухе, как дым.
— В моей жизни до хрена жанров. — Буффало говорит, не открывая глаз, развалившись на сиденье. — Ужасы, боевики, драмы. И всё по-настоящему. В кино так не снимают, парень. И голову я забивать этим не хочу.
— Воу, остановись! — Роми поднимает ладонь. — Тебя спросили про фильм. Всё. Точка.
— Ой, однояйцевые, — скалится Буффало, кивая на Роми и Нику. — Сразу видно, братья. Языки чешутся, а в голове — пустота.
— Мы не однояйцевые, придурок, — смеётся Роми. — Мы просто братья. А ты — просто идиот.
— Хватит! — Капитан обрывает спор. Голос металлический, как скрежет. — Ника. Рассказывай, что смотрел. Хоть кто-то в этом гробу должен говорить по делу.
Ника оживает. Он сидит, сгорбившись, поджав ноги, и в его глазах зажигается что-то, чего у других нет — любопытство. Он смотрит в точку между людьми, в пустоту, где видит свою историю.
— Там была постановка. Про время. Две истории — и обе о парадоксе. И там, и там — парадокс Новикова. До того, как Новиков сформулировал свой принцип, кто-то уже думал о том же.
— Это как? — Билл нахмурился.
— А вот так. Тот, кто продумал постановку, возможно, сам не догадывался, что выдвинул принцип самосогласованности. «Новикова» назовут уже после. Гораздо позже. Понимаешь? А история, которую я расскажу, ещё затронет парадокс дедушки...
— О, пошла моча, — пробубнил Буффало вполголоса.
Никто не обернулся. Даже капитан проигнорировал. Ника продолжил — чуть громче, с нажимом:
— ...если человек вернётся в прошлое и убьёт дедушку, то возникнет такой парадокс. Он так и называется — «Дедушкин парадокс».
— Какого дедушку? — Билл подался вперёд.
— Своего дедушку. Это мысленный эксперимент. Просто вопрос: что произойдёт? Или что произошло?
― Зачем возвращаться? — не унимается Билл.
— Плохой дедушка! Возможно! Зачем перебивать, не дослушав?
— А зачем для этого возвращаться в прошлое? — Билл не унимался, и теперь в его голосе звучала почти обида. — Если можно убить его в настоящем?
— Слушайте, будете перебивать — так и не поймёте, зачем кому-то убивать дедушку! Терпения…
И в этой паузе — тихо, почти в сторону — Дилан произнёс:
— Всему своё время.
Билл открыл было рот, но осёкся. Капитан смотрел на него в упор — взглядом, не требующим пояснений. Лопасти рубили воздух: гул, гул, гул. Пауза затянулась ровно на три удара.
— Это ты о чём? — спрашивает капитан.
Дилан не смотрел ни на кого. Он вспомнил тёплые ладони на своих руках. Женщину с рыжими кудряшками. Комнату с тремя кроватями. И слова, которые тогда прозвучали как обещание. А теперь — как закон.
— Так говорила одна женщина. В детстве. Я запомнил.
— И что это значит? — Ника наклоняется вперёд. Он действительно хочет знать.
Дилан поднимает глаза. Взгляд скользит по лицам: Билл — заинтересован, Роми — скучает, Буффало — усмехается, капитан — ждёт.
— Она говорила это, когда я спешил. Когда хотел знать ответы раньше времени. Она учила меня ждать. Говорила, что всему своё время.
Буффало покосился на него, хотел что-то сказать — и передумал. Билл всё ещё обдумывал дедушку. Ника пожал плечами и уставился в иллюминатор.
В кабине потемнело. Солнце ушло за облака, и иллюминаторы налились серым — будто кто-то снаружи закрасил их свинцовой пылью. Ника заговорил тише. Не потому, что устал, — потому что история требовала другого тона.
— Там обсуждались допущения. Допустим, у вас есть возможность вернуться в прошлое и изменить будущее. Связанное с плохим дедом. Для примера — серийный убийца по имени Воробей. Так его прозвали уже после суда. После приговора. До приговора, обычный человек. Ничем не выделялся. Пара шрамов на лице, ожог на голове — послевоенное, затянувшееся. В остальном: работа, семья, дом, добрые глаза. Учтив. Вежлив. Всем своим видом показывал — мухи не обидит. На него вышли, только когда он уже был стар. И всё из-за случайного разговора тридцатилетней давности. С маленькой девочкой. В магазине. В одном небольшом городе.
Билл перестал ковырять ремень автомата.
— Он сказал ей... — Ника чуть запнулся, вспоминая точные слова, — ...«Я Принц будущего. Запомни меня. Благодаря тебе ты подаришь мне моё будущее. Мы с тобой ещё встретимся. Ты вспомнишь меня и подаришь второй шанс. На жизнь. На цель. Я принц, который ищет свою Рапунцель».
Буффало хмыкнул, но смолчал.
— Девочка запомнила. Спустя тридцать лет, листая старые газеты, она нашла статьи о серийном убийцы по прозвищу Принц. Вспомнила тот самый разговор — тридцатилетней давности. В полицию идти — глупо. Что она скажет? «Тридцать лет назад один мужчина назвал меня Рапунцель, а сейчас я узнала его в газете»? Первая сдала бы себя в психушку. И она пошла сама. Собственное расследование. Собрала улики — косвенные, тонкие, как паутина. Но доказательства всё равно косвенные. А присяжные не могли поверить, что этот божий одуванчик — маньяк. Суд вынес оправдательный.
Ника выдержал паузу. Он чувствовал: его слушают. Даже лопасти, казалось, притихли.
— И что? — спрашивает Роми.
— Но дедуля взял и сознался. Во всех убийствах.
— Он сам признался, — отвечает Ника. — Взял и сказал: "Я убил".
— Сам? — Билл наклонился вперёд, насколько позволяли ремни.
— Сам. Сначала никто не поверил. Подумали: выжил дед из ума — восемьдесят лет, шутка ли. Может, славы захотел на старости. А он указал, где захоронена парочка девушек. И тогда всем стало ясно. Это он. Тот самый. Принц, всегда оставлявший в людном месте пакет. В нём — клочок светлых волос и указательный палец.
— Зачем? — шёпотом спросил Билл.
— Чтобы жертву опознали. По отпечаткам. Позже он признался: всякий раз, забирая жизнь, говорил одно и то же. «Я слеп, но всё же ищу тебя, моя Рапунцель». — Ника обвёл взглядом отсек. — По сказке Рапунцель была заточена в башне. У неё выросли такие длинные волосы, что по ним принц забрался к ней. Мачеха узнала, остригла ей косы, выгнала в чащу леса, а принца ослепила. Но слепой принц блуждал по лесу и случайно наткнулся на детей, которых родила от него Рапунцель. Так они встретились снова. Её слёзы вернули ему зрение. Он забрал жену и детей в своё королевство. И наш Принц... видимо, тоже нашёл свою Рапунцель. Потому что последние тридцать лет не убивал.
Буффало хмыкает:
— Сентиментальный маньяк. Прямо дисней какой-то.
— Это выдуманный серийный убийца? — спросил Билл.
Ника посмотрел на него. Ничего не ответил. Только чуть заметно качнул головой — не «нет», а «потом».
— Теперь представьте. Вы сидите в театре. Вокруг темнота. Диктор зачитывает пролог — суть истории, задавая тон. На сцене загорается свет. Занавес поднимается. Титр...
Ника произносит это медленно, будто читает вслух то, что нельзя прочитать про себя. Голос его становится глубже, почти театральным, и в гулком пространстве вертолёта он звучит как голос диктора из старого кино.
— Жизнь как театр. Часть первая.
И ещё тише, почти без голоса, одними губами:
— «Я потерял свой голос. Раз за разом искал истину через чужие голоса. Поселил в голове чужие голоса. Забыл о собственном...»
Лопасти рубили воздух — три взмаха, четыре. Пять. А потом Ника продолжил. Голос его изменился: стал глубже, медленнее. Так рассказывают истории у костра — когда уже перестали шутить, когда всё лишнее сгорело и остался только жар.
— А теперь представь. Ты — внук этого самого Воробья. Учёный. Ты с трудом заслужил своё место. Не получил, не унаследовал — именно заслужил. Каждая публикация, каждая лаборатория, каждая строчка в резюме далась с боем. Наука — это то, чем ты живёшь. Дышишь. Ты любил свою семью. Но пришлось выбирать, и ты выбрал работу. Жена, дети — они отходили на второй план, на третий, пока совсем не исчезли за горизонтом. Брак треснул по швам, ты и не заметил когда. Ты отдаёшь работе всё: ночи без сна, выходные без дома. Мечтаешь о Нобелевской премии. О признании. О том, чтобы коллеги наконец посмотрели на тебя и увидели — тебя.
Ника замолчал. Потом почти шёпотом:
— Но прошлое... Ох уж это прошлое. Оно — твоя фамилия. Не важно, сменишь ли ты её. Все знают, чей ты внук убийцы. Дело было слишком громким. Слишком резонансным. До сих пор — стоит кому-то услышать фамилию, и лица меняются. Коллеги говорили тебе в глаза: «Адам, даже не пытайся. Работай тихо. Не высовывайся. Из тени деда тебе не выйти. Его грех перевесит любое твоё открытие. Хочешь — уходи. Освобождай место. Держать тебя здесь никто не будет».
Буффало хмынул. Он узнал эту интонацию. Так говорят с теми, кого уже списали. Кого держат в команде только потому, что выгонять — бумажная волокита.
— Но тебе плевать, — голос Ники набрал силу. — Ты всё равно работаешь. Придумываешь. Открываешь. Изобретаешь. Ты безумно любишь своё дело. Но вся страна тычет в тебя и в твоих детей пальцем. И ты не можешь сбежать от этого. Ты меняешь фамилию, уезжаешь в другой город — они всё равно узнают. Ребёнка не принимают в школу, потому что он правнук маньяка. «О, это же внук того самого маньяка! Чудовища, убившего десятки девушек! Правнуки серийного убийцы? Это будет позор нашей школе. Мы не можем их принять». Жену увольняют с работы. На доме детьми пишут краской: «Ваш дед — убийца».
Кабина погрузилась в молчание. Буффало не шевелился. Билл забыл про автомат. Роми смотрел в пол.
— Им негде скрыться, — Ника почти шептал. — Они изгои. И вот тут — выбор. Как переместиться во времени. Это может быть машина. Небольшой аппарат. В виде джакузи, ванны или даже огромного чемодана. Может, ты создал его сам. Может, знакомые. Может, магия...
— Или дьявол! — Буффало выпалил это громче, чем собирался. Слово ударилось о переборку и заметалось по кабине.
Роми медленно, как сова, повернул к нему голову:
— Дьявол?
— Ну да. — Буффало заёрзал, и сиденье под ним скрипнуло жалобно. — Типа сделка с дьяволом.
— То есть в фантастику ты не веришь, а в Бога и дьявола — да?
Буффало шумно выдохнул через нос и отвернулся к иллюминатору.
Ника убедился, что его больше не перебьют. И продолжил — спокойно, как человек, знающий финал наперёд.
— Каждому как удобно, — Ника пожал плечами и улыбнулся — легко, без вызова. — Не так уж ты и предан своей реальности, Буффало. Но продолжим.
Он чуть подался вперёд, и свет из иллюминатора лёг на его лицо полосами — как жалюзи в допросной.
— Вы знаете лишь одно место, где будет ваш дед. Бывшая швейная фабрика, переделанная под театр. «Стежок». В это время там набирают новобранцев на войну. И вот вы перенеслись назад во времени. С собой — только пистолет и пара сотен баксов. Сняли комнату в отеле напротив. Ночь. Вы не спите. Вы готовитесь совершить убийство.
Он замолчал. Даже лопасти, казалось, стали тише.
— Настраиваетесь морально. Прокручиваете в голове: завтра вы подходите к деду, приставляете дуло к голове. «Не двигайся. Не говори ничего. Не оглядывайся. Просто молчи и жди своей пули». Ровный голос. Чужой почти. Вспоминаете перед тем, как нажать на курок, сколько этот человек убил невинных девушек. Как в будущем изломает вам жизнь. Как ваших детей будут презирать за то, что натворил он, а не они.
Ника перевёл дыхание.
— Адам уже готов произвести выстрел...
Пауза. Долгая — на четыре взмаха лопастей.
— Но если вы нажмёте на курок — не родится ваш отец. Вы. Ваши дети. Они никогда не познают жизнь. Так же, как и вы. Вы никогда не встретите любимую. Все ваши научные достижения — их просто не будет. Вы хотели очистить фамилию. Оправдаться перед миром. Но всё, что вы так стремились сделать, перестанет существовать. Вы сотрёте себя. Вырежете своё семейное древо из этого мира. Это и есть парадокс убитого дедушки.
Тишина сгустилась. Билл шевелил губами — то ли пересчитывал жертв, то ли пытался уместить парадокс в голове. Не получалось.
— То есть... — он зажмурился на секунду, — он ничего не исправил? Просто стёр себя? Как ты и сказал. А есть ли тогда смысл?
Буффало ответил не сразу. Он смотрел в пол, и его голос прозвучал глухо — без обычной бравады:
