Buch lesen: "Хроника Млечного пути"

Пролог

Нас так волновал вопрос: «Одни ли мы во Вселенной?» Нет, не одни. Они нас заметили и прилетели просветить — сказать, что мир намного больше и гораздо опаснее, чем мы могли представить.

Космос разрывает на части война. На кон поставлено больше, чем амбиции политиков на территорий и чужие ресурсы. Причина не в различии вер и не в старых обидах, истоки которых никто уже точно не помнит.

Империя ведёт войну с машинами, и совсем скоро линия фронта окажется в нашей Солнечной системе. Хотим мы того или нет.

Бежать нам было некуда. А оставаться значило одно — дать бой, к которому мы не были готовы. Космос, последний рубеж, который мы так и не успели покорить.

Боевые армады имперского флота бороздят Млечный Путь, собирая с планет десятину. Кровавый долг, который должен быть уплачен всеми. Но Землю ждёт другая участь.

Нас заставят забыть разногласия, сломают хребет старого мира и выжгут в наших головах прописные истины Империи.

Из нас сделают воинов — тех, кто защитит человеческие миры от бездушной машины. Многие погибнут во славу Империи, и их места займут новые рекруты.

Глава 1 «Глаз бури»

Ветер выл в проводах. Таскал листовки о мобилизации по грязным улицам Архангельска. Он дышал на меня сквозь деревянную раму; она не была преградой, скорее разжигала его пыл. Осеннее дыхание было влажным, холодным и злым. Казалось, он хотел отобрать всё тепло у домов, оборвать все жёлтые листья с куцых деревьев.

По улице урча дизелем прополз зелёный Урал. Патруль. Новые хозяева города. Армия. Власть перешла к ним по праву силы, немного ушло времени на потерю цивилизованности. Или мы просто перестали притворяться.

Нас ловят, загоняют, манят едой и медикаментами, давят на чувства патриотизма. Меня же всё это не трогало. Я просто хотел выжить, собственно как и обычно.

Они все время хотят чего-то от тебя. Купи это или то. Жить нужно именно так и не как иначе. Всем да боли в зубах понятна истина, ну кроме тебя, не разумного дурака с чувством совести. Теперь они пришли забрать последнее, мою свободу.

На вечернем небе я видел их — блестящие точки. Такая мелочь. Просто песчинки, если смотреть отсюда с Земли. Но именно из-за них мир затаил дыхание. Сейчас даже завод, на котором я работал, стоит без дела — просто встал, станки остановились, а работники были распущены.

Я рухнул на старый диван. Тот принял меня с протяжным скрипом, будто вздохнул. Обои на стенах были с пятнами жира возле плиты. Влажные подтеки спускались с потолка до самого пола.

В углу под потолком, разрасталась плесень, захватывая стену и обживая новые территории. Чёрный грибок не отмывался; химия, которой я его травил, сделала колонию только сильнее.

Стол был завален пачками из-под макарон и пельменей. Пустые консервные банки служили теперь пепельницами и маленькими мусорными бачками.

Чёрный мусорный мешок давно просился на улицу, по размеру он уже напоминал второго жильца. Но он всё так же оставался у меня в плену, возможно пора дать ему имя. Вилсон? Неее, Вовчиком будет. Вова—Черный или Вова—Мусор. Ну все имя есть, даже кликуху подобрал.

От раздумий в животе заурчало. Сейчас перекусим.

Нож легко вскрыл последнюю банку тушёнки. Обычно я ел консервы на природе в походах у костра. Это была почти традиция, въевшаяся в подкорку. Даже холодная она показалась мне самым вкусным, что я ел в жизни. Может от того, что она последняя.

Не нарушая походной традиции, я докурил сигарету. Сизые клубы дыма поплыли по комнате. Их движение нарушал сквозняк: ветер не мог оставить в покое даже дым.

От каждой затяжки уголёк сигареты вспыхивал, словно мерцающая звезда.

Из раздумий меня выдернул удар в дверь. Тарабанили так, что щепки летели. Ну, вещи собирать не придётся — их у меня попросту нет. Я посмотрел на Вовчика, но тот даже не шелохнулся. Ленивый мешок мусора. Походу дверь открывать придется мне.

— Эй, есть кто? — раздался не особо трезвый голос. — Я сосед с пятого. У меня водка есть, а выпить не с кем.

— Погоди! — крикнул я, давя прикуренную сигарету об банку из-под тушёнки. — Сейчас открою.

Гостем оказался старый мужик в спортивном костюме и накинутой на плечи кожаной куртке. На пальцах виднелись старые татуировки, отдающие блатной романтикой. Сутулый, невысокого роста и абсолютно лысый.

— Привет, браток. Я тут в каморке полянку накрыл. В общаге, похоже, только мы и остались. Рванули, погудим напоследок? Меня Седой кличут.

Я вопросительно уставился на блестящую голову гостя, что не осталось незамеченным.

— Раньше звали Братан, — улыбнулся Седой, проводя рукой по голове. — Тебя как звать?

— Артём.

— Хорошо Артем. Мусора сейчас город шерстят. Нужно на дно залечь. Всех кто отсвечивал, упаковали уже.

Седой пахнет тюрьмой и бедой. Идти с ним — последнее дело. Но он пахнет ещё и жизнью, какой-то грязной, вороватой, но яростной жизнью.

Еда закончилась, а каждая вылазка была как последняя. Решение созрело само: я пошёл за ним, уже ненавидя себя за эту слабину. Выбор без выбора, очередной парадокс жизни.

— Ну ты браток, ещё тот болтун. Погнали на первый этаж, это я мигом — соседей проверю.

Подойдя к соседней комнате, Седой достал из кармана отвёртку и в пару уверенных движений вскрыл нехитрый замок. Из комнаты он вышел с набитым пакетом и радостно подмигнул мне.

— Всё, погнали, братуха! — сказал Седой, взяв курс в сторону лестницы.

— Седой, я что-то тебя не припомню. Я здесь уже пару лет живу.

— Да я это… недавно тут. Пару месяцев. Вышел недавно. Ты это не подумай, я вор, а не убийца.

— Ты как патрулям-то не попался?

— Днём солдатиков много, — продолжил Седой, словно говоря сам с собой. — Я по ночам хожу в основном. Их калымаги за полтора квартала слышно. Даже на одной ноге успеешь упрыгать.

Кладовка была ковчегом. Но не для людей — для еды.

Добротный стол прогибался под угощениями. На большинство из них я раньше мог только смотреть сквозь витрины, обещая себе купить с зарплаты. Так пировали победители. Наш же пир был украден и собран, из осколков чужого счастья.

В центре стоял хамон — нетронутая свиная нога, припасённая на особый случай.

По углам лежали вороха вещей, техники и бесполезные пачки бумаги с мёртвыми президентами. Только золото в полутьме ещё пыталось блестеть, силясь доказать свою значимость. Напрасный труд. Всё это был хлам. Атрибуты умершей жизни, приговорённые к распылению вместе с нами.

— Ну что, заходи, гостем будешь? — указав на одно из кресел, сказал Седой.

— Тут хоть конец света переждать можно.

— Так это он и есть, — рассмеялся Седой. — Садись в первый ряд. Сегодня будем праздновать! Набивай брюхо братан! А после — важный разговор будет.

Первая стопка зашла хорошо, приятно обжигая горло. После второй мы уже начали закусывать и потихоньку обсуждать обстановку в стране.

Седой хотел свалить в лес. Занять одну из лесных избушек либо вырыть землянку и уже там ждать, пока пыль осядет. Он искал себе напарника, видимо, боялся озвереть в одиночестве. Я же старался вообще не планировать. Слишком много переменных, чтобы думать наперёд. Мы были как камни на дне реки: течение несло, а мы лишь глухо бились друг о друга.

После пары бутылок Седого потянуло на рассказы, но не о воровских подвигах, как я ожидал, а о совсем другом... о корнях.

— Ты вот прикинь, у меня же дочка была. Светочка. Ангелочек мой. Не дождалась батьку, умерла... Меня к ней даже на похороны не пустили из колоний. Мусора чертовы. Думал, выйду — завяжу с кражами. Пойду слесарем или ещё куда. Первая ходка — по дурости, как у всех. В колледже машину угнал... У соседа иномарочка была, белая такая, красивая. Захотелось обкатать кобылку, ну и через неделю уже сидел за решёткой. После отсидки на работу не брали. А доченька болела часто. Вот я и начал опять воровать. Второй раз сел уже за кражу в группе лиц, дали по червонцу каждому. Мда... Если в карты не везёт — не садись играть.

— Ну давай за упокой души тогда.

— Ага, не чокаясь, — сказал Седой, словно на глазах превращаясь в старика. — Меня родители в детский дом сдали. Я себе ещё там зарок дал, что своих детей никогда не брошу. Детский дом, мля... Он не для детей. Он — та же зона, только для самых маленьких.

Кладовка всё больше напоминала захламлённую кухню из детства: пустые бутылки на полу, густая пелена дыма, невнятные полуфилософские бредни. Беседы не имели ни начала, ни конца, расползаясь по комнате, как тот самый дым. Окурки уже просто летели на пол, падая в стеклянный могильник бутылок.

Пару раз мы слышали, как по громкой связи раздавались призывы: «Внимание, граждане! Собраться на главной площади... Гуманитарная помощь, эвакуация...» Их голоса были плоскими, как звук метронома.

Пропавшее электричество не стало помехой. Зажжённые свечи и фонарики стали островками света в море темноты. Подсвеченное лицо Седого казалось мифическим, злым, потерянным. Пляшущий свет иногда показывал бесов в его глазах.

Несмотря на толстые стены, мы слышали очереди — сухие, отрывистые. Ухающие взрывы где-то на окраинах. Кто-то ещё пробовал огрызнуться в последний раз. Боролся за свободу, которую уже отгрузили на другие планеты.

Я был на грани. Алкоголь не был товарищем. Он был соавтором моего падения, лишь разбавляя тоску физической тошнотой. А те, кто говорят обратное, явно не ныряли в эту бездну.

Только забыться. Уйти от самого себя хотя бы на час… Был ли я одинок в этом? Ну конечно же нет. В памяти всплыли образы китов. Их движения размерены, неторопливы. Под чудовищной толщей воды они протяжно стонут на частоте, которую не слышно... Просят о чём-то, зовут к себе в бездну.

Пробуждение было грубым. Из пьяных снов меня выдрали пинком в бок. Я свалился на пол, разметав хрустальное кладбище бутылок. Липкий от похмельного пота, в крошках пепла от сигарет. Первое, что я увидел, — две пары ног.

Высокие берцы были чисто вычищены и туго затянуты. Наше свинство явно оскорбляло их уставную опрятность.

— Вставай, уклонист хренов, — проорал полицейский.

— Второй, похоже, живой. Хотя по запаху не скажешь, — раздался голос помоложе. — Ещё парочка бомжей-мародёров. Я его и трогать-то не хочу. Товарищ капитан, может, к чёрту их?

— Отставить, сержант. Буди старого и пакуем их. Это последние на сегодня.