Buch lesen: "Камни в цветочной лавке"

Глава I

Я выросла в Сибири. Родилась же еще дальше от тепла — в Якутии. Часто шучу, что, уехав оттуда, забыла свою юрту и маленьких домашних оленей, которых оставила сторожить свой забытый дом. Так что я знаю не понаслышке, что такое настоящий холод.

В Якутии семь месяцев в году — тьма и пронизывающий холод. Влажность умеренная, и даже в жуткие холода можно чувствовать себя комфортно, если кутаться в теплые вещи. В минус сорок пять мы выходили гулять, потому что потепление даже на десять градусов казалось праздником.

Суровый климат формирует сильный характер. Или хотя бы иллюзию силы. Как будто большинство невзгод, которые нам посылают сверху, становится легче выносить. Приходится много двигаться — так согреваешься. Много трудиться — чтобы не замерзнуть. Кожа на морозе сохраняется лучше. Меньше солнца — меньше морщин. И вот ты уже не так быстро превращаешься в изюм, обманывая старуху-смерть. Обманывая время. Но не самих себя.

Все тридцать лет, когда сезон сменял другой, и снова наступала зима, хотелось сбежать. Сезонные качели радости были слишком велики: насколько сильно ты счастлив, встречая весну и лето, настолько же больно и горестно прощаться с ними грязной тоскливой осенью в преддверии долгого сезона беспросветной тьмы морозов.

Я уехала, чтобы забыть. Но забывать — не значит избавляться. Иногда прошлое возвращается. Сначала — как песчинка в горле. Потом — как камень, который нельзя проглотить. Я знаю, о чем говорю. Я выплевывала их десятками.

Несколько лет греюсь на юге страны. Выбор пал на Хосту. Формально это уже Сочи, Хостинский район, но по ощущению — отдельный маленький посёлок, который город так и не успел проглотить. Камерный и уютный, климат мягкий, без резких холодов, горные вершины с шапками из зеленых лесов, похожие на алтайские. Но не такие мрачные: они больше напоминают детские фантазии о местах, где живут хоббиты.

При моей профессии редактора было важно остаться внутри культурной идентичности. Переезжая, думала я, нужно сохранить возможность быть в контакте, к тому же, мой главный навык крепко завязан на родном языке. Вряд ли можно быстро освоить в совершенстве другой. У меня никогда не было тяги учиться говорить одно и то же, только другими словами. Скорее искать новые формы и обороты в языке, который с тобой почти с самого рождения, постигать глубину и широту великого и могучего русского.

Работая редактором, я нашла главный минус этой профессии. Хотя большую часть дня ты наедине с текстом, предоставлен сам себе… С людьми все-таки приходится разговаривать. О да, это жуткий недостаток. Перед каждой встречей я настраивалась часами, а после меня накрывали дьявольские отходняки. От сенсорной перегрузки приходилось искать укромное место без лишнего шума, яркого света и, главное, людей, которые требовали внимания, реакции, взаимодействия, хоть какого-то жеста, взгляда. Место, где не нужно носить маску — вот самое ценное.

Надолго в профессии редактора меня не хватило. Я все бросила. Нашла свой укромный уголок, который можно почти никогда не покидать. Для взаимодействия с внешним миром у меня есть Мартин, мой верный соратник и хороший друг. Да, теперь у меня своя цветочная лавка. Многие годы я не понимала цветы: люди отнимали так много сил и энергии, потому все мои домашние растения умирали. Я постоянно забывала, как ухаживать за ними, как заботиться, когда поливать. Они не выдерживали моей чопорности и постоянной усталости. Теперь же я могу сосредоточиться на каждом из них, уделять достойное время, не теряя себя.

Я долго училась их понимать, сначала думала, что они совсем не похожи на людей. Но оказалось, это не так. Вот, например: стыдливая мимоза. Нежный и чувствительный цветок. От малейшего прикосновения человека или дуновения ветра ее листья мгновенно складываются. Так она защищается от опасности. Когда темнеет, мимоза засыпает, сворачивая листья на ночь.

Есть люди-хамелеоны: те, кто пытается казаться кем-то другим. Так безопаснее. Есть цветы, которые тоже маскируются, чтобы защититься от возможных напастей. Похоже ли это на проявление человеческой тревожности? Как будто бы да. Треугольная кислица похожа на стаю фиолетовых бабочек. Она тоже чувствительна, остро реагирует на малейшие изменения: темноту, дождь или руки человека. Тут же складывает листья-треугольники домиком. Когда все успокаивается, приходит рассвет после ночи или рассеивается пасмурная погода, ее «крылья» снова раскрываются.

Есть молитвенный цветок — маранта. К ночи она поднимает листья вверх и складывает их, как ладони. Ботаники говорят, это просто суточный ритм, никакой мистики: свет уходит — листья встают. Мне нравится думать иначе. Я представляю, что она весь день терпит, а как только никто не смотрит — поднимает руки и просит.

Как вы понимаете, я могу часами рассказывать о растениях. С ними гораздо проще, чем с людьми. Но я уже начала рассказывать о Мартине: было бы неуместно снова забыть о нем.

Мартин — сахаляр. Это потомки смешанных браков северных якутских народов и европеоидной расы, чаще всего, конечно, русских. Мартин высокий, крепкий и смуглый, в отличие от традиционного миниатюрного типажа коренных северных народов. Это ему досталось от отца, от него же и голубые глаза. От мамы — очень тонкие черты лица, высокие якутские скулы и выразительный взгляд. Волосы черные, как смоль. И очень добрый нрав. От него пахнет крепким черным чаем с молоком, северным фольклором и хорошими шутками. Удивляюсь, как ему удалось сохранить теплое сердце, несмотря на все, что с ним произошло.

В девяностые многим пришлось несладко: кому-то повезло больше, кому-то меньше. В поисках лучшей жизни его семья продала дом и уехала в Улан-Удэ. Отец называл его «городом молодых»: не потому, что так было, а потому, что ему самому было немногим больше тридцати, и казалось, что все еще можно начать сначала.

Во время переезда случился дефолт, деньги от продажи дома мгновенно обесценились. Отцу Мартина пришлось продать автобус — средство его заработка, чтобы хватило хоть на какое-то жилье. Мама не работала, отцу нужно было содержать всю семью: жену, сына Мартина и дочь Люси. Он долгое время перебивался случайными заработками, Мартин тоже стал подрабатывать, еще учась в школе. Отец работал по восемнадцать часов в сутки, очень мало спал. Чему удивляться: вскоре его сердце не выдержало и остановилось.

— Как ты выжил после всего? — спросила я однажды.

— Я просто перестал ждать, что будет хорошо. Плыл по течению, делал, что должно.

— Как с потерей справилась мама? Вы были близки? — я почувствовала, как к горлу что-то подступает, словно горький комок, моя природная чувствительность к горю других — чертова ахиллесова пята.

— Было трудно. Честно, не всегда хватало сил после учебы и всяких подработок, которые пришлось найти… Приходишь домой, видишь измученные лица родных людей. Поддерживал, как мог. Много разговаривал с мамой, слушал, иногда просто молчал.

К горлу снова что-то подступило, как же неприятно. Даже дыхание перехватило и закружилась голова. Наверное, я просто устала.

— Кхе-кхе… — кашлянула я.

— С тобой все в порядке? — спросил Мартин.

— Да, пожалуй, я пойду закрывать кассу и приведу в порядок витрины в лавке…

— Сегодня могу сделать все сам, закончи пораньше. Ты так часто меня выручала с подменами, — предложил помощь мой напарник-сахаляр.

— Что ты, все хорошо, — уверила я, хотя чувствовала, что с организмом явно что-то не так. Устала, отдохни, выпей чаю — вертелось в голове. Усталость: но не впервой же. Я успокоила Мартина:

— Тебе еще учиться на своей вечерке, давай иди, занимайся. Я сама справлюсь.

Выключила свет, зажгла свечи. Тишина, как же хорошо. Заперла дверь, сегодня больше никто не придет. Вечером душно, но легкий ветерок спасает. Налила теплой воды, займусь любимыми крупнолиственными — монстеры, фикусы. Стоит побрызгать их листья перед сном. Кактусы, фиалки, бегонии, цветущие не трогать — на юге высокая влажность, иначе они могут заболеть грибком или гнилью. Скорее бы уснуть, во сне всегда спокойно. Помню ли я свои сны? Нет.