Buch lesen: "КАКОГО ЛЕПСА?!! или ВО ВСЁМ ВИНОВАТЫ ПОДУШКИ!"
ПРОЛОГ
Сначала всё выглядело не как конец света, а как его плановая репетиция.
То есть нет, чтобы сразу: небо разверзлось, земля треснула, мутанты полезли из канализации, а министры дружно признали ЧП и призвали МЧС.
Нет. Сначала всё было вполне по-людски: чуть странно, чуть тревожно, местами выгодно, местами приятно, а в целом — как всегда.
Это потом люди столкнулись с ужасным абсурдом и абсурдным ужасом и задались закономерным вопросом: что происходит?
Дырявый Сом сказал бы об этом:
— То ли катаморфоз — деградация в примитивную сторону, то ли ароморфоз — развитие с переходом на новый уровень.
Стасян непременно заметил бы ему на это:
— Учитель! Опять ты на птичьем языке говоришь!
А старухи Зита и Паразита, заслуженные академики архипелажной аналитики по вопросам мирового заговора, погоды и пришельцев, народные блюстители чужих пупков, прохиндейки сплетни и скандала, выразились бы ещё точнее:
— Сколько лепса ни корми, петь его ты не научишь! Он и сам это умеет! Но петь с ними не моги! Ибо пропадают дураки да липняки!
После Великой ссоры пипы римской и мимы аглицкой, после Третьего Всемирного потопа, Четвёртого извержения мегавулкана Фелиграни и Седьмого Исторического ледникового периода человечеству вообще многое приходилось обустраивать заново. Люди ко всему привыкли: к катастрофам, к обнулениям, к нехватке ресурсов, к переименованиям эпох, к бессмысленным реформам и к очень осмысленному воровству. Это и называется цивилизационной устойчивостью.
И на Пипининском архипелаге всё происходило так же обычно, как и везде.
Почти что обычно.
Люди делали гешефт и нервы друг другу, делали вид, что всё понимают, и вели себя как полноценные представители разумного вида — то есть в основном неразумно, но с достоинством.
Чиновники охраняли порядок от здравого смысла.
Охотники охраняли природу от излишков жизни.
Торговцы охраняли прибыль от совести.
Учёные — остатки смысла от окружающих.
А старухи — общество от нехватки интерпретации.
Именно в такой среде и могла начаться катастрофа, которую приняли за сезонную моду, бытовую аномалию, экологический перекос, заговор военных, происки пришельцев, массовый психоз, научную сенсацию, чушь собачью и очень выгодную новую отрасль экономики. Причём одновременно.
Именно в таком колоритном месте — с налётом недогламурного идиотизма и саркастичного пофигизма — могло появиться то, что смогло изменить человечество и запустило нечто невиданное.
С чего всё началось?
Великие кризисы редко начинаются с фанфар. Чаще — с ерунды. С выгодного товара. С чьего-то любопытного носа. С чьей-то глупой самоуверенности.
Да-да. Не улыбайтесь.
Потом будет не до смеха.
Распутывать тайны, искать причины и лезть туда, куда нормальный человек сунул бы разве что палку, как обычно, пришлось очередным героям: юноше Стасяну, старому учёному-шаману Дырявому Сому и авантюристу Симеону Борзому.
Впрочем, когда ответы на первые вопросы были получены, выяснилось, что человечество, как всегда, опоздало с вопросами.
Но не будем забегать вперёд.
Ибо об этом и будет наш рассказ, лепс нас подери.
Часть 1 Тайны Пипининского архипелага
1
Конверт лежал на столе, хотя Симеон Борзой совершенно точно запирал кабинет на ключ. Ярким пятном, сразу привлекающим внимание. Внутри обнаружились карта памяти и сложенный вчетверо листок.
На листке было написано:
«Дружище!
Смотреть только на автономном устройстве. Не копировать. В СЕТИ не выходить. Наладь маршруты на Пипининский архипелаг.
Запись никому не показывай. Особенно генералам. Сфинктелю — особенно особенно. Он тебя скорее всего привлечёт к этой работе. Есть такое подозрение.
Мы тебя найдём.
Методий».
Симеон посмотрел на часы. Генерал Сфинктель действительно назначил ему встречу. Откуда Методий мог знать?
Симеон понял, что материал будет бомбический. Архипелаг пробудил у него томительные, виноватящие и немного пугающие воспоминания.
Карту он взял дрожащими пальцами.
Автономное устройство у него имелось. Старенький планшет, из которого ещё несколько лет назад были с мясом вырваны все средства связи. Симеон вставил карту.
На экране сначала появилась темнота.
Потом задрожало мутное жёлтое пятно. Видимо, фонарь. Камера двигалась рывками, иногда упираясь то в мокрую стену, то в ржавые трубы, то в бетонный пол. За камерой тяжело дышал человек. Это явно сам Методий снимал. Оператор из него ужасный. Несмотря на свой ум и опыт, он с техникой не дружил.
Где-то впереди шевелилось нечто большое. В темноте и дёргающемся луче фонаря нормально рассмотреть что-то было сложно. Камера дёргалась ужасно. Материал нуждался в обработке, чтоб разобраться с тем, что и кто там в кадре.
Сначала Симеон решил, что там сцепились несколько животных. Потом сквозь листву кустов он разглядел, что это люди. Их там было несколько. И животные тоже были. Конечности исчезали в общей тёмной массе, возникали снова. Где кончалось одно и начиналось другое, разобрать было невозможно. Монстр спрятался в кустах, были видны только отдельные конечности.
Камера приблизилась. Руки оператора дрожали, слышно было, как Методий шёпотом молился.
Из массы вдруг отделилась женщина. Или масса выпустила её из себя.
Женщина была обнажённая, но какая-то будто искалеченная. Её рука была какая-то непропорционально длинной, будто натянутой, оканчиваясь в кустах, будто монстр держал её за руку и не отпускал.
Женщина закричала.
Камера так резко дёрнулась, что Симеон тоже вздрогнул.
Когда изображение снова выровнялось, женщина уже стояла. Рука висела вдоль тела до самой земли, и будто постепенно втягивалась, обретая нормальную длинну и форму.
Женщина дёрнулась, ударилась о небольшое деревце, и от удара деревце сломалось и упало на женщину.
Она ойкнула и легко отбросила ствол в сторону. Так, словно это была махонькая веточка.
За её спиной продолжало шевелиться существо.
Женщина повернула голову к объективу.
— Нас… — сказала она.
Запись оборвалась.
Симеон просмотрел её ещё раз.
Каких-то новых деталей не обнаружил, зато кое-что понял. Женщина была отнюдь не простая. Такая неимоверная сила — это само по себе весьма необычно. А то, что казалось монстром, больше походило на странную толпу людей и зверей. Надо будет обработать изображение, чтобы разобраться. Но Методий, скорее всего это провернёт через одного своего товарища по перу и кинжалу, который лучше работает с техникой.
Он вынул карту памяти и спрятал её во внутренний карман.
* * *
– …Вы понимаете, что так дела не делаются! – генерал пытался заинтересовать Симеона Борзого, но делал это неловко, сам это понимал и потому раздражался. – Мы бы хотели, чтобы вся информация не распространялась. Иначе неизбежны… м-м-м… социальные конфликты, проблемы международного характера. То, что вы опубликуете, желательно должно пройти через нас. Именно желательно! Я не неволю вас – полагаюсь на вашу принципиальность в гражданских вопросах. Мы помогаем вам, вы помогаете нам… Мы очень ценим ваше умение добывать информацию. Вы должны быть патриотом! У нас ведь так много общего…
Симеон Борзой работал на многие издания. Но прежде всего он был политическим и антиполитическим обозревателем столичного неправительственного журнала «НАША НЕРОДИНА».
Предполагали, что у Симеона были покровители. Но на поверку таковыми являлись лишь те, кого сам Борзой выбирал. Он никого не боялся, поэтому ни под кого не стелился. Он всегда видел слабости сильных мира сего и играл этими их противоречиями так удачно, что им приходилось с журналистом то дружить, то покровительствовать ему. Ибо каким-то невероятным образом он оказывался более полезен и безопасен живым. Хотя все знали: правду он никогда таить не будет, если докопается до неё.
Вот и получалось, что покровители сами попадали под его острое перо. Потом обвиняли его в неблагодарности. А он в ответ им просто говорил:
– Я вам ничем не обязан! Это вы себе сами придумали! А вы, сударь, ежели хотите, чтобы все узнали, что вы подлец ещё и вот в этом, и вот в этом, – я найду и такие факты!
Именно так он и ответил сейчас генералу.
А ещё он всегда держал какие-то козыри в газырях, а газыри в январе упыри раздали егерям. Что там за компромат хранился в его закромах, все могли только гадать. Он ссорил между собой разных важных персон, и они то и дело готовы были то благодарить его за компромат на конкурента, то убить за компромат на самих себя.
Вот и генералы полагали себя покровителями Симеона Борзого. До поры до времени?..
Симеон лишь усмехался, оглядывая огромный генеральский кабинет. Метров двести квадратных – о кубометрах скромно умолчим. В кабинете работали вестербайтеры, строители с небратского Гальбиона. Они сооружали камин и ругались на своём языке, махая руками и тыкая на какую-то поломанную лепнину. Они очень громко спорили и поносили краснорожего коллегу, безвольно валявшегося в углу.
Генералу пришлось на них цыкнуть. После пятнадцатого цыка вестербайтеры надавали несколько футбольных шУтов пониже спины краснорожему коллеге, отчего тот окончательно уснул. Спустя полминуты они наконец успокоились.
– Я помню, как вы замечательно раздобыли информацию о моих пристрастиях! – генерал посмеялся в кулак. – Мне пришлось потом некоторым докучным журналыгам доказывать, что я не участвовал в групповых половых контактах! Хе-хе!
Симеон снова усмехнулся.
– Конечно, такая слава не для генерала спецслужб… Ну да ладно! Запомните, Борзой: не Сосновый, а Пьянолисий! Только остров Пьяных Лис!
Симеон перестал смотреть на строителей и повернулся к генералу.
— Простите, а кто сказал, что меня интересует Сосновый?
Сфинктель замолчал. Всего на мгновение, но Симеон успел это мгновение заметить.
— Вас интересует всё, куда вам не рекомендуют совать нос, — ответил генерал. — Профессиональное заболевание. Поэтому и предупреждаю заранее.
— Заранее относительно чего?
— Относительно ваших обычных глупостей! — отрезал Сфинктель и сразу заговорил громче: — Вся прочая информация у нас есть. Я знаю вас. Вы захотите засунуть свой нос везде. Время потеряете. И, наконец, это может оказаться для вас просто опасно! А ежели вам так интересно, то потом мы вам расскажем всё, что вам интересно!
Симеон смотрел на вестербайтеров, словно не замечая генерала. Он внутренне усмехался – что генерал мог бы заметить, если бы заглянул собеседнику в глаза.
– Вы меня слышите?
Симеон взглянул прямо в глаза генералу. Кивнул.
– Вы меня понимаете?
Симеон снова кивнул.
– Я не жду от вас исполнительности. Я понимаю, что вы не сможете быть послушным исполнителем. Но тот минимум, о котором я вас прошу, вы сможете сделать?.. Вы обычно такой разговорчивый, а теперь из вас и слова не вытянешь! Ответьте, прошу вас! Договор заключаем?
Симеон вздохнул, слегка задумался. Через полминуты выдавил из себя:
– Я буду держать вас в курсе. Прежде чем закрепить наш договор, я требую документы по архипелагу: история, картография, и карты не простые, а ваши. И, конечно же, все сведения об артефактах – как исторических, так и необъяснимого происхождения. Это необходимо, сами понимаете.
– Хорошо. Но и от вас потребуется кое-что ещё.
– Мне кажется, уже достаточно!
Но тут генерал разъярился:
– Вы полагаете, что мы не выявили вашего сотрудничества с другими разведками?! Вы полагаете, что мы не нашли ваших связей с преступным миром, с ренегатами и анархистами?! Борзой, вы под колпаком! – потом он несколько успокоился. – Только благодаря вашему хорошему отношению ко мне вы ещё топчете грешную землю. Только благодаря вашим полезным качествам. И потому – никаких нежелательных контактов!
Симеон машинально коснулся внутреннего кармана, в котором лежала карта памяти. Методий это ж натуральный анархист и ренегат.
– Не стану спорить, хотя про колпак вы преувеличили. Да и связи, и сотрудничество… тоже не блеск. Вам придётся считаться с тем, как я работаю!
– Вот-вот. В этом мы как раз крайне заинтересованы. До тех пор, пока…
Вестербайтеры снова стали громко ругаться на своём языке. Они продолжили по очереди играть в футбол ягодицами краснорожего коллеги. Тот, очнувшись, пытался увернуться, но его окружили, и он пропустил целую серию голов. Сорок один – ноль в пользу вестербайтеров, подсчитал Симеон. Генерал сурово глянул в их сторону и зарычал.
– Пока я не совершу какой-нибудь прокол? – усмехнулся Симеон. – Пока я действую не против вас? И всё равно я останусь сам по себе, генерал Сфинктель!
Генерал кивнул и протянул руку для скрепления договора. Симеон пожал её. Крепко. Симеон не любил вялых рукопожатий. Они говорили либо о самовлюблённости собеседника, либо о вялости характера.
Большая генеральская рука оказалась не в пример слабее журналистской.
Пожилой военный даже слегка ойкнул.
Знал бы наш пронырливый исследователь, к какому результату приведёт его расследование!..
2
Стасян стоял посреди абсолютно пустого пространства.
Постепенно всё заполнялось: сначала тенями, затем обретали плоть небо, луна, трава, деревья и прочие атрибуты бытия.
– Стасян! – внезапно окликнул его сзади молодой женский голос.
Он резко обернулся.
Это была она?..
Словно почва ушла из-под ног, а небо захотело задушить его в объятиях.
Она стояла у края оврага, по колено в траве, и, нежно улыбаясь, смотрела на Стасяна.
Тело юноши одеревенело. Он не знал, что предпринять, что чувствовать, что думать. Ведь это была она.
Когда-то он её бросил.
И понимал: ведь только её и любил.
Но как она не попалась в щупальца подушек?.. Подушек, даривших и отнимавших, заражавших и исцелявших…
Или попалась?..
Но как – ведь она выглядела такой настоящей!
Стоп. Какие ещё подушки?..
Впрочем, ладно.
Ему так хотелось её приласкать. Дотронуться до её волос, до рук. Поцеловать её.
Ноги сами понесли его к оврагу сквозь высокую траву.
– Стасян! – кричал кто-то позади. – Стой!
Стасян вполоборота обернулся. Рука безвольно махнула в равнодушном жесте. Юноша шёл вперёд – к ней.
Она протягивала к нему руки, звала его, обещая рассказать всё, что пережила за время их разлуки.
– Знаешь, сколько в мире любви? Мы ещё так мало знаем об этом. Мы ведь были такие одинокие…
Она тянула его, как магнит.
В голове стоял туман – мягкий, как эти подушки.
Сзади что-то кричали, но Стасян слышал лишь её голос. Их руки медленно тянулись навстречу друг другу.
– Стреляю! – завопили позади. – Стасян, это же ПОДУШКИ!
Снова подушки?
Всюду лезут эти странные подушки!
Причём тут они?
– Оставь прошлое, Стасян… – сказала она.
И её рука коснулась его руки.
Словно все ощущения мира ворвались в его мозг.
Солнце, вода и ветер ласкали, жгли, били, мололи, жарили, целовали, смешили… Женщины и мужчины ели, спали, любили, дышали, плакали, умирали, смеялись, думали, хотели, рожали, жили…
Стасян болел и здоровел. Он любил и желал. Он страдал и наслаждался.
Он вдумывался и вчувствовался во всё сущее и воображаемое и, не в силах объять необъятное, растворялся в нём.
Полнота. Многомерность. Свобода. Покой.
Так глубоко переживать он не мог никогда. Так широко ощущать – тоже никогда. Так сильно мыслить – никогда.
– Стасян, что ты наделал?! – донеслось до него. – Ты погиб! Почему ты меня не слушал?!
– Погиб? Нет же! Именно теперь начинается жизнь!
Но подушки накрыли всё.
Они затопили пространство. Заполнили рот, уши, нос, глаза своим пухом и перьями…
Всё стало пёстрым от этих перьев.
И всё словно сделалось единым – из бесчисленного множества частиц…
Стасян вскочил – то ли от восторга, то ли от ужаса, то ли от странной смеси одного с другим.
– Так это опять сон?!! – пробормотал он. – И опять подушки? Почему подушки?..
Стасян ещё несколько секунд сидел на постели, пытаясь прийти в себя.
Сердце билось так, будто он и вправду пережил всё это. Подушки были каким-то недоразумением. Он обернулся, посмотрел на свою подушку.
Нет. Это не то.
Снилась ему не обычная подушка, а нечто… Как это описать?..
Это потом Стасян узнал, что подобные сны снились многим жителям Охотничьего острова.
Спит и шаман, спит и охотник, спит и чиновник, и турист, и пьяный скотник – и всем снится сон, странный сон. То подушки, то пердушки, то пёрышки, то вошки, то какие-то шуршащие крылышки, то вовсе уже не пойми что, чему и названия приличного не подберёшь.
Сны были постыдные. Сны были странные. Иногда сладкие, иногда жуткие, а чаще – всё сразу. Многое зависело от испорченности гражданина. А у каждого в шкафу хранился какой-нибудь скелетик-секретик.
Никто, конечно же, своими снами не поделился. У нас ведь как: если человеку снится что-то непотребное или чересчур загадочное, он лучше промолчит, чем признается, что у него и подсознание с прибабахом. А зря. Расскажи они друг другу всё это вовремя – глядишь, и стало бы хоть что-то яснее. Но нет. Каждый решил, что именно его личный сон и есть его личный маленький стыд и срам.
Он подошёл к зеркалу, взглянул на себя не без удовольствия.
Стасян был юн и приятен наружностью. Девицы уже замечали его. Ростом он был немного выше среднего, широк в плечах, худощав. Глаза его меняли цвет в зависимости от настроения. Светло-русые волосы доходили до плеч, и он собирал их в хвост.
Длинные волосы на Охотничьем острове отпускали шаманы. Охотники же полностью брили голову.
Шаманы и охотники были местной аристократией, находясь на своеобразных полюсах отношения человека к природе: охотники олицетворяли потребление, шаманы – познание и жертву.
На Охотничьем причёска обозначала сословие и ремесло. Стасян отращивал свои именно поэтому, чем периодически раздражал родню.
Он окончательно проснулся, пришёл в себя и вышел из спальни.
Вспомнить все подробности сна он уже не смог. В голове крутились какие-то образы, но не складывались в цельную картину.
Только образ подушек оставался удивительно ясным.
– Что ж… – вздохнул он. – Подушки подушками. Но не время спать.
Пойду жить.
* * *
Охотничий остров Пипининского архипелага располагался посреди Тартарского моря.
Когда-то очень давно архипелаг являлся частью материка. Это был полуостров, рядом находилось огромное озеро. Затем, после сильнейшего землетрясения и потопа, озёрная впадина превратилась в море, а полуостров стал огромным островом.
Затем случилось Третье глобальное потепление и Второй всемирный потоп, сопровождавшиеся таянием гигантских полярных ледников. Потом пришёл Шестой ледниковый период. Потом – ещё несколько землетрясений.
И в итоге от прежнего участка суши остался архипелаг.
Остров был почти полностью обжит. В центре, ближе к югу, окружённый заповедными лесами, располагался город, где жил Стасян.
Хотя жителей в городе было немного, он занимал довольно большую территорию и состоял из нескольких частей: Сарай, Центр, Научный городок и Маковое Поле.
На севере и востоке острова располагались деревни Бахча, Сакы, Зуя, Симы и Белогорье, а также маленькая деревенька с поэтическим названием Перекошенная Выхухоль.
На юге, в горах над морем, находился охотничий посёлок Массан.
Остров был изрезан дорогами столь древними, что ни один архитектор не смог бы сказать, из каких материалов их построили предки островитян.
Лес на Охотничьем острове всегда считался местом таинственным.
Стасян любил прогуляться по лесу, несмотря на все слухи, отпугивавшие жителей от таких прогулок. Только охотники и шаманы могли позволить себе подобные вольности.
– Пришельцы! Пришельцы! – шипели старухи-сплетницы. – Нельзя! Опасно!.. Уже тридцать три человека пропало!..
Конечно, врали.
Пропал всего один человек. Да и того нашли через месяц в соседней деревне Сакы – в баре, где как раз именно тридцать три человека никак не могли оторвать его от очередной бутыли с очередным жутким пойлом.
Всеми сплетнями на острове заведовали Зита и Паразита – местные распространительницы слухов. Неразлучные старухи были известны по всему Сараю и Научному городку своими неудержимыми языками, а также наивнимательнейшими глазками и ушками.
Старожилы поговаривали, что у Зиты даже есть третий глаз, а у Паразиты – третье ухо.
Стасян, конечно же, не верил этим вздорным бабкам. Он спокойно гулял по лесу.
– Любишь опасности! Люби опасаться! Опасайся любить! – Стасян часто по этому поводу высказывался цитатой какого-то журналиста из одной забавной статьи, которую ему как-то дал почитать Дырявый Сом. Статья касалась каких-то честнейших чиновников, которые, посчитав себя пупом мира, так обчистили других чистейших чиновников – вчистую. Не сказать, что это был его девиз, но звучало!
Но на сей раз какое-то предчувствие тревожило его. Он не мог понять, что именно его беспокоит. То ли образы сна, который он никак не мог вспомнить. То ли странные запахи, плывшие по воздуху из глубины леса.
Тем не менее Стасян шёл, насвистывая очередной хит очередных поп-звёзд, разглядывал небо, слушал птиц и зверей.
Немного притомившись, он присел на траву на небольшой полянке.
И услышал голоса.
Они доносились из оврага – глубокого и потому тёмного.
Стасян заинтересовался. Очень тихо приблизился и подполз к краю обрыва.
Голоса были необычные. Похожие на горловые, каркающие. Они говорили не по-человечески. Может быть, это был даже не звук, а какое-то звучание прямо в его голове.
Ощущение было странное – почти фантастическое, похожее на сон.
Однако Стасян понимал всё, что они говорили.
Два голоса в темноте. Сильный и слабый.
– Докладывай, – сказал сильный.
– Они попали в каузально-темпоральную спираль, – ответил слабый, – и оказались в прошлом. На острове во внутреннем море…
– Так вы их нашли?
– Только их потомков.
– Как так?!
– Они уже давно там. Это десятое поколение. Их численность превышает две тысячи. Они в основном освоили для обитания этот архипелаг. И прежде всего остров, на котором потерпела крушение основная группа СПЕЛА-67.
Часть потомков группы деградировала и одичала. Сам СПЕЛ-67 уже скончался.
– Что предлагают эксперты?
– Цивилизация на грани глобальных морфологических и психогенетических изменений. Контакт нежелателен – он может повлиять и на нас. Невозможно предсказать, какие изменения могут начаться. Даже сама группа СПЕЛА-67 уже подверглась, помимо деградации, изменениям непонятного характера и непонятной направленности. Чтобы изъять всех наших, потребуется полномасштабная спецоперация. Но в таком случае контакт неизбежен. Со всеми последствиями.
– Тогда пока только наблюдение.
– Продумать варианты точечных операций по изъятию?
– Да. Продумать. Но пока только наблюдать. Все действия откладываем на неопределённый срок. Жду отчёта. Исполняйте. Свободны.
– Там кто-то есть… – вдруг тихо сказал слабый. – Нас слышат.
И с этого момента юноша перестал понимать, что говорили эти голоса. Теперь он воспринимал их только слухом – как странное зловещее карканье.
У Стасяна похолодело внутри. Как в кошмарном сне.
Он даже сдвинуться с места не мог.
Из самой глубины живота стал подниматься такой неописуемый ужас, что хотелось только одного – проснуться и больше ничего не видеть и не слышать.
Голоса приближались.
Но их обладатели каркали всё тише и тише по мере приближения к краю оврага. Карканье превратилось в тихое шипение.
И тут ужас сменился паникой.
Ноги сами понесли Стасяна прочь.
Скорее, скорее.
Он бежал сквозь лес, сквозь паутину, висячий мох, ветви кустов и деревьев. Страх гнал его с такой скоростью, что редкий мопед или шахед смог бы сейчас его догнать.
У Стасяна было чувство, что он случайно подглядел в чужую тайну, потом проникся ею, а потом тайна сама заметила его и теперь будет держать под наблюдением. Он ещё не мог объяснить это словами, но ощущение чужого внимания прилипло к нему крепче, чем репейник к штанине. А репейников на штаны он действительно набрал кучу: синих, огромных и крайне липучих…
И тут в лоб ему что-то так стукнуло, что искры из глаз едва не подожгли лес.
В тот же миг он полностью вспомнил свой утренний сон.
Ему явились образы Зиты и Паразиты с криками:
– Мы же говорили!
Стасян усмехнулся… и свалился в обморок.
* * *
Стасян был уже на пороге юности – как раз в том возрасте, когда дети начинают считать себя взрослыми.
Он уже заглядывался на девушек. Особенно на одну – соседскую Марину, весьма привлекательную во всех отношениях.
Девушки находили в нём много интересного – и во внешности, и в уме.
Что он сам находил в девушках, Стасян пока не вполне понимал, но размышлял о них часто.
Однако чаще он думал о других вещах.
Парень он был неглупый. В голове его толклось множество идей, а также горячее желание переустроить весь мир по справедливости. От этого страдал не только он сам, но иногда и некоторые жители городка.
Словом, у него были все шансы однажды стать таким же, как Дырявый Сом – его учитель и друг.
Тем более что старый шаман остался на острове один, без наследников. После ухода жены и детей старик жил в одиночестве. Родственники его не навещали, а горожане особой любви к нему не испытывали.
Своё прозвище он получил из-за странной дыры в правой руке.
Но Стасян как-то очень быстро сдружился с этим странным человеком.
Парень жил с родителями на окраине города, совсем недалеко от домика-лаборатории Дырявого Сома. Жилище старика располагалось уже за городской чертой.
Но это не мешало Стасяну постоянно ошиваться у Сома.
Старик давно привык к смышлёному мальчишке. Тот всё время вертелся рядом, помогая во всяких мелочах. Иногда Стасян даже подсказывал что-нибудь интересное.
Пока мальчишка крутился возле Сома, он многому научился у учёного-шамана – и практически полезному, и удивительному.
Самое важное, что отмечал в своей работе со школьниками Дырявый Сом, было то, что они учились творческому мышлению и умению искать себя.
К нему приходили и другие дети. Но не все родители долго терпели «поумнение» своих чад – потому их быстро возвращали в лоно семьи и привычного невежества.
Родители Стасяна иногда запрещали ему общаться со стариком, но плохим человеком Дырявого Сома не считали. Поэтому запреты эти соблюдались не слишком строго.
Заметим, к старости Дырявый Сом приобрёл необычайный педагогический талант. Это, возможно, было компенсацией утраченной возможности воспитывать собственного сына, уехавшему вместе с бывшей женой.
Раньше дети постоянно толклись возле него, слушая все его речи, открыв рты. От этого родители приходили просто в бешенство — им-то в рот так не смотрят!
Сплетницы Зита и Паразита пустили слух, что Дырявый Сом, мол, имеет нездоровые наклонности в отношении детей. А он, наоборот,всего лишь давал им представление о разных науках, в основном касающихся природных явлений. Дети любили послушать болтовню старика, тем более что ораторский талант его был неоспорим, как и у его великого предка Сократа… Он не говорил набором шаблонных фраз, он мог отвечать на их вопросы. Он интересовался их проблемами, легко разрешая их.
Однажды толпа горожан взяла штурмом хижину Дырявого Сома. Подзадориваемые доносчицами и сплетницами Зитой и Паразитой, старика чуть не забили ногами. Наговорили эти сплетницы такого, что в приличном обществе даже в новостях по телевизору не показывают, тем более не пишут в газетах и на заборах.
Дети спасли его от смерти, буквально повиснув на ногах отцов, они же заставили родителей впоследствии извиняться перед старым шаманом.
Потом все извинялись и божились, что во всём виноваты эти старые сплетницы. Старух-сплетниц они затем тоже ещё месяц били ногами, когда догоняли, — у некоторых это даже вошло в привычку.
После этого происшествия лишь Стасян и ещё парочка подростков бегали к нему в гости. Остальные дети всегда тусовались неподалёку, лишь изредка подходя близко. Как говорится, осадочек остался, и от этого родители ещё чаще, чем обычно, ругали детей за тягу к знаниям.
Резкие высказывания родственника — двоюродного дяди Стасяна по материнской линии, охотника Ё, авторитетного аристократа, порой портили отношение горожан к старому шаману.
Этот деятель местного промысла неоднократно попадался Дырявому Сому на малоприглядных делишках, которые сам Ё браконьерством не считал. Несколько штрафов ему пришлось заплатить именно после заявлений шамана в городской совет и природный департамент.
Так Дырявый Сом и нажил себе немало недоброжелателей.
На будущее Стасяна охотник имел виды: он хотел, чтобы мальчишка пошёл по его стопам, то есть стал его учеником. Профессия охотника передавалась не всякому, ибо была элитарной и аристократической на острове. Но Стасян особо не горел желанием убивать животных. Он больше мечтал о карьере учёного и шамана. В этой связи он ненароком подслушал один скандальный разговор дядьки с матерью.
– Что это он так горит желанием стать шаманом?! – злобно рычал на сестру Охотник Ё.
– У него спроси! – огрызнулась Агнешка.
– Я спрошу! Спрошу! Тут ведь не обошлось без Дырявого Сома, этого чокнутого старикашки! Пупок ему в пупок!
Заметим, что Ё ругался самыми последними словами на острове. Ругались горожане именно словом «пупок». Эта тема считалась неприличной. А матерщина другого рода их совершенно не беспокоила.
