Buch lesen: "Яблонев цвет на крови"

Пролог

Nu căuta mântuire în brațele nopții, căci noaptea nu are milă, ci doar stăpân. Не ищи спасения в объятиях ночи, ибо у ночи нет милосердия, а есть только хозяин.

— Вы — отпетая солдатня, — грубо отрезал Градан, стягивая когти на плече Мирко. — Вам не привыкать выкупать самих себя у смерти любой ценой. Убейте, украдите, разорите, но теперь — не во имя воинской чести. Не во имя меня. А во имя себя самих! Самая ценная добыча теперь — ваше сердцебиение. Ваша душа в теле. И цена каждого вашего дня на земле будет такова: вы будете искать, метить и приносить нам жертвы. Вместо себя. Моему Дому.

"Градан. Морок Железного Пика". Яна Гецеу.

Ах, как дышит майская ночь в карпатском пограничье! Разливает щедрым черпаком густое, чарующее варево из аромата белых лепестков, живой земли и соловьиного исступления, от которого в жилах закипает хмель. Сады стоят, словно засыпанные снегом, и снег этот жаркий, дурманящий. В такую ночь кажется, что сама земля под ногами ворочается, как живой зверь, и за каждым кустом сирени прячется кто-то, чье имя грешно произносить вслух, и сладко тянет позвать, согрешить — слышишь меня, зверь мой, здесь я, тебя жду!

Домника лежала под старой яблоней, и белые лепестки осыпались на ее расшитую ию, словно ледяные поцелуи призраков. Она не слышала ворчания мачехи Ганны, не помнила страха, что колючим кустарником рос у деревенского колодца. Что ей были шепотки старух о нечисти и проклятых казаках, когда в ее чреслах поселился dor — та самая неизбывная тоска, что жжет сильнее крапивы? Она ждала его, забыв о Боге и о стыде, чувствуя, как внутри все плавится и дрожит от одного предвкушения.

Он возник из тени, бесшумный, как туман над кладбищем. Андрий. Лунный свет скользнул по его лицу, и Домника задохнулась: словно с потемневшей иконы, изможденный, тонкий, с огромными глазами, в которых плескался лихорадочный, темный блеск, он ворожил ее и манил на погибель. Казак был страшенно красив той красотой, от которой хочется одновременно плакать и сойти с ума.

— Пришла, — прошелестел его голос, прохладный, как майская роса.

Андрий опустился перед ней на колени. Его бледная, худая рука — рука ангела, не знавшего милости — медленно, почтительно подняла край ее тяжелой юбки. Домника вздрогнула, по коже побежали мурашки, холод его пальцев обжег сильнее всякого огня. Она смотрела в его бездонные синие глаза и чувствовала, как по телу разливается жаркая, постыдная слабость.

Его губы, тонкие и прохладные, коснулись ее кожи, забирая последний выдох. Он не спешил брать ее, не осквернял грубой силой, но его ласка была такой, что дивчина готова была молить о смерти, лишь бы это мгновение длилось и не обрывалось, неисчезали бы эти ледяные руки, это лицо святого и жуткий, сладкий стон ее же сердца.

— Пей... — выдохнула она, выгибаясь в его руках, и сама рванула ворот рубахи, открывая ему грудь.

Андрий замер. Он не тронул шею — не хотел оставлять след позора, которое углядят бабы у колодца. Его острые зубы, словно шипы дикого терновника, пронзили нежную плоть там, где под сердцем билась ее горячая, живая кровь.

Когда он испил первый глоток, Домнике показалось, что небеса рухнули на брощеный белый сад. Ждалось ей боли, а пришло ослепительное, невероятное блаженство, от которого темнело в глазах и немели кончики пальцев. Она чувствовала, как ее сила, ее девичья жизнь капля за каплей перетекает в него. Чуяла девка, как вродливец ее ледяной теплеет, как он расцветает, насыщаясь ею. В этот миг ей не нужно было ни рая, ни спасения. (*Вродливець - красавец).

Над ними исступленно заливался соловей, а яблони осыпали их своим цветом, укрывая тайну, дышащую яблоневым медом и свежей кровью.

Глава 1: Андриев голод

А началось все тремя неделями раньше, когда соловьи едва очнулись от весеннего морока, а в садах только-только начал вязаться яблонев цвет...

Никто в селе не запомнил, в какой именно миг он появился. Казалось, закатное солнце, догорая кровавой полосой над лесом, просто выплеснуло его фигуру на пыльную дорогу. Андрий шел медленно, и тень его, длинная и изломанная, ложилась на плетни, точно черная трещина.

Еленка, завидев мужа у калитки, охнула и выронила ведро. Тяжелая волна парного молока белым, жирным пятном поползла по притоптанной земле, впитываясь в пыль, точно несбывшаяся надежда.

— Ох, матушки... — прошипела бабка Матрена, шедшая мимо с охапкой хвороста. Она замерла, вцепившись в плетень, и глаза ее жадно блеснули. — Пролила... Дурной знак, Еленка! Смертью пахнет такое молоко.

Еленка дрожащей рукой перекрестилась, а старуха не стала дожидаться ответа. Она припустила по улице, едва не теряя хворостины, чтобы поскорее разнести весть: Андрий с сечи воротился! Да только не радость принес, а холод, от которого даже майский вечер стал колючим.

Андрий вошел во двор, не глядя на жену. Он сел на скамью у входа, положив костлявые руки на колени, и замер, уставившись в одну точку. Лицо его, худое до синевы, напоминало маску, вырезанную из мертвого дерева. Еленка бросилась к нему, зарыдала, обхватила его колени, пытаясь нащупать под грубым льном прежнее тепло своего мужа.

— Андрийко, соколик мой... что ж ты молчишь? — причитала она, заглядывая в его пустые, огромные глаза.

Он не пошевелился. Только когда ее слезы промочили ему штаны, он медленно, словно преодолевая тяжесть невидимых цепей, повернул голову.

— Ты бы поспала, — голос его прозвучал хрипло, надтреснуто, будто из глубокого колодца.

Он осторожно отстранил ее, поднялся и, не оборачиваясь, вышел со двора. Куда пошел в такие сумерки? Кто ж его знает! Еленка осталась сидеть в пыли у разлитого молока, чувствуя, как внутри все леденеет. «Разлюбил... — билось в голове несчастной птицей. — Там, на войне, сердце оставил».

И она была права, да только правда эта была страшнее любой измены. Андрий не просто разлюбил — он все потерял: и память о ласке, и вкус к хлебу, и саму душу. Остался только волчий, иссушающий голод, который ни одна молитва не могла унять.

А Домника в этот вечер стояла у своего окна и смотрела, как над лесом встает луна, чувствуя, как в груди начинает ныть та самая тоска, что скоро приведет ее к яблоне на краю кладбища.

Андрий скользил вдоль плетней, точно тать, не тревожа даже придорожной пыли. Сумерки накрыли село, превращая знакомые хаты в причудливые тени, но его взору, привыкшему к мраку Железного Пика, все открывалось в пугающей ясности. Он заглядывал в огороды, где еще недавно цвели первоцветы, и видел не зелень, а само дыхание жизни — шепчущее, теплое, такое желанное!

Он миновал двор тетки Марии, где в хлеву беспокойно топталась скотина, чувствуя нечистого чужака. Прошел мимо дома коваля Степана, где из открытых окон доносился запах свежепеченого хлеба и лилась детская колыбельная. Андрий не остановился, не вдохнул тепла родной деревни. Искал он не этого. Война для него не кончилась — она лишь сменила обличье, превратившись в негласное служение Домнулу Градану, чей плен отпустил его, да недалеко. Теперь он был ходил на привязи замогильного голода, жадно высматривая где б глотком чужой жизни поживиться.

У самого края околицы он остановился, облокотившись на покосившийся забор. В густой тени сада курил махорку дед Панас, и этот запах — густой, мужицкий, смешанный с теплом живого тела и током крови под тонкой, пергаментной кожей — ударил Андрию в ноздри. Голод, зажженный в нем стригоями, взметнулся в чреве каленым железом. Андрий судорожно сглотнул, чувствуя, как во рту скапливается горькая слюна.

— А что, диду, — голос Андрия прозвучал хрипло, — как живете? Не хворает ли кто в селе?

Старик медленно повернул голову, затянулся и выпустил облако едкого дыма.

— Да как живем... Скрипим помаленьку. Только вот беда пришла, Андрийко. Дочка поповская, Палажка, совсем плоха. Лежит, бедняжка, лихорадкой горит, уж и бабки шептали, и лекаря из города ждали — все без толку! Похоже, заждалась ее земля!

Андрий встрепенулся. Пелагея... Красавица с глазами цвета спелого терна. Когда-то, в другой, залитой солнцем жизни, он мечтал повести ее под венец, подносить ей мед и целовать руки. Теперь же он выдаст ее замуж за саму Смерть.

Слово «свадьба» застряло в горле комом, горьким, как полынь. В памяти вспыхнул грязный, уродливый обряд в Железном Пике — ледяные камни, багровые свечи и тошнотворный холод, когда его самого, сломленного и выпитого, сделали «невестой» кошмара, повенчав с вечной жаждой. Это была его клятва верности, его проклятие, которое теперь он должен был разделить с той, в которую однажды был влюблен больше жизни.

Андрий прикрыл глаза, больные и огромные, чувствуя на себе тяжелый, соленый от жалости взгляд деда Панаса. В темноте под сомкнутыми веками, снова поползли склизкие обрывки того, что в разбойничьем замке Домнула карпатских стригоев называли «свадьбой».

Он снова видел себя, распростертого на холодном каменном столе в по дворе Железного Пика, где воздух был пропитан смрадом застоявшейся крови и животного ужаса. Тени метались по стенам, превращаясь в лица стригоев, которые склонялись над ним, жадные и безжалостные. Они брали его, ломали, точно сухую ветку, и рвали его человеческое естество на куски, пока от прежнего Андрия не осталось ничего, кроме крика, застрявшего в горле.

На его челе горел венок — чудовищная насмешка над венчальным венцом. Колючки терновника глубоко впивались в кожу, мешаясь с восковыми лепестками цветов апельсина, чья сладость казалась блевотной, мешаясь со зловонием вскрытых жил. Каждый шип терновника ставил метку позора, отчаяния, смертельной боли, адского ужаса похуже смерти...

— Занедужил ты, хлопец, — прохрипел Панас, и Андрий вздрогнул, возвращаясь в майскую ночь. — Лица на тебе нет, один прах остался!

Андрий ничего не ответил. Он лишь сильнее вцепился забор, чувствуя, как в груди разгорается голод, завещанный ему Strigoiul-Înalt, "стригоем-архангелом», как называл это Домнул: тот стригой, которому доставался в «невесты» пленный, тот, кто первым испивал его кровь, «крестил» его под себя. Андрий взрогнул, прогоняя мороку, огляделся вокруг, хватанул воздуха, не дышавший все это время, пока стоял у Панасова плетня. Теперь он знал, куда идти. "Свадьба" для Андрия так и не закончилась — она только переместилась в поповский дом, где Пелагея ждала своего избавителя, не зная, что он принесет ей не исцеление, а вечную тьму под яблоневым цветом.

— Зашел бы, Андрийко, — Панас махнул рукой в сторону открытой двери хаты, откуда тянуло теплом и духмяным запахом свежей здобы. — Баба моя как раз пирогов с маком и вишней напекла. С войны небось и не нюхал такого?

Андрий замер. Само слово «пироги» показалось ему каким-то иноязычным, пустым, не имеющим веса в его новом голоде. Его нутро, выжженное и перекроенное в кровяных подземельях, теперь отзывалось лишь на один зов. Ему не нужна была сдоба. Ему нужна была горячая, солоноватая жизнь, что пульсировала в каждой жилке, в каждом движении этих беспечных людей.

Однако, дабы не мутить воду, не сеять дурные сплетни, он перешагнул порог.

Баба Панасия, завидев его в дверях, ахнула и выронила полотенце, прикрыв рот ладонью. Лицо Андрия в неверном свете лучины казалось восковым, глаза — бездонными провалами, полными голодного мрака. Невестка Панаса, Маринка, хлопотавшая у печи, так и осела на лавку, побелев лицом сильнее своей муки.

— Замуж вышла, Маринка? — голос Андрия прозвучал как шелест сухой травы по могильной плите. Он судорожно сглотнул вязкую слюну. В его памяти мелькнул обрывок прошлого: когда он уходил, Маринка была еще девчонкой с тонкими косами и смешливым взглядом. А теперь вот сидит — статная, в женском платке, тяжелая от спелой женской силы. Он забыл, чья она жена. Забыл, о чем с ней можно говорить. В его ушах стоял лишь нарастающий, оглушительный шум голода — так гудит зимний лес перед бурей. Этот шум заглушал и приветствия деда, и охи бабки. Андрий видел только изгиб Маринкиной шеи и слышал, как быстро-быстро бьется ее испуганное сердце под холщовой рубахой.

— Свадьба... — повторил он тише, и в этом слове снова отозвался смрад Железного Пика и боль тернового венца.

Он стоял посреди хаты, жнец кошмара, запертый в теле деревенского парня, и чувствовал, как внутри него сворачивается кольцами strigoi, требуя своей доли. Дед Панас все еще что-то говорил, подвигая к нему миску, но Андрий уже не видел ни деда, ни пирогов. Он видел только добычу.

Глава 2: Лихорадочный цвет

Пелагея металась в бреду в отцовском доме на другом конце села. Стены церкви, стоящей рядом, не приносили ей покоя; лихорадка сжигала ее, рисуя в темноте огромные, иконные глаза того, кто когда-то обещал ей любовь, а теперь в ее бредовом мороке пришел за ее душой. Она еще не знала, что ее «избавитель» уже в селе, но будто чуяла его через стены, и молитвы не помогали.

Андрий скользил вдоль плетней, и тени, казалось, сами расступались перед ним, признавая своего. Раньше, когда его забирали в рекруты, он был первым красавцем на все семь сел: пшеничный чуб, глаза как васильки в росе, и улыбка такая, что у половины девок сердце заходилось. Он тогда радовался, жаждал воинской славы, рвался навстречу подвигам. Дожаждался.

Теперь он шел околицей, прячась как тать, как зверь ночной, держа путь к церкви. Старые люди шептались, что церковь та стоит на месте нехорошем, гибельном. Пытались святостью прикрыть древнее капище кровожадных богов, чьи алтари когда-то пили кровь, не зная жалости. Таким же богам теперь служил и Андрий, став жнецом в их невидимом легионе.

Майская ночь вокруг него не была покойно-сонной. Он слышал все: как лиса скребет когтями сухую землю в овраге, как испуганно замирает птица в гнезде, чуя приближение хищника. Андрий и сам стал как лиса — чуткий, вкрадчивый, с обострившимся до боли нюхом.

Своим новым, нехорошим чутьем, знал он, что Пелагея влюблена в него до безумия. Она видела его в своих лихорадочных снах, звала по имени, сгорая в бреду. Теперь ему достаточно было лишь поманить ее, показаться тенью в окне, и она пойдет за ним так же легко и безропотно, как сама смерть идет по пятам за жизнью.

Голод во чреве, завещанный ему strigoiul-Înalt, заставил его ускорить шаг. «Стригой-хранитель», заместо ангела, перевернутый крестный нечистых, так назывался в мертвой армии Домнула Градана, куда попал пленником Андрий, и где «окрещен» был собственной кровью и голодной слюной мертвеца. Зараза поселилась в нем глубоко, прошила самую душу, заставила заживо гнить сердце, наполнила неизбывным, свирепым голодом. И теперь он должен был жрать сам, чтоб не сдохнуть. Так, как жрали его самого на омерзительной «свадьбе».

Андрий миновал последние хаты и вышел к церковной ограде, где запах ладана мешался с тяжелым, звериным духом старой крови, поднимавшимся от земли.

— Свадьба... — прохрипел он, глядя на темные окна поповского дома. — Скоро будет свадьба.

Он ощущал, как за его плечами то ль фатой, то ли саваном тянется мрак Железного Пика, и даже зацветающие яблони, казалось, покорно склоняли свои девичьи головы перед кровавым нечистым холодом. Будто так и не снял он «венчального» платья, что натянули на него силком и «женихам» бросили.

Глава 3: Порог меж мирами

Пелагея тонко, отчаянно вскрикнула во сне. Ей привиделось, что в сад вошел огромный волк с лицом ангела, и глаза его сияли тем самым светом, который она искала всю свою жизнь. Она распахнула глаза, тяжело дыша, и увидела в лунном свете силуэт у окна.

— Андрий? — сорвалось с ее пересохших губ.

Тень за стеклом не пошевелилась, но девка явственно ощутила, как по комнате разлился запах старой хвои и ледяного ветра, пришедшего из тех мест, откуда не возвращаются.

Он вошел в дом тенью, бесшумно скользнув через порог, точно сам ночной туман обрел плоть. Он жадно потянул носом дух хаты, наполненный сухими травами, воском и тяжелым, сладковатым духом хворобы. Андрий ступал по хате медленно, словно бы благоговейно трогая вещи тонкими, бледными пальцами: край расшитого рушника, тяжелую глиняную кружку на столе — все это казалось ему теперь следами другой, навсегда утраченной жизни.

Пелагея открыла глаза и замерла. Ей казалось, что это очередной лихорадочный бред, порожденный жаром. Андрий смотрелся пугающе: такой тонкий, почти прозрачный, а на впалых щеках виднелись темные пятна, будто кто-то грубо хватал его за лицо железными пальцами.

— Где родители твои? — его голос прозвучал как шорох сухих листьев.

— Батьки дома нет... мамо спит, устала со мной совсем... — едва слышно выдохнула хворая, не сводя с исхудалого хлопца безумного, влюбленного взгляда.

— А... — коротко отозвался он и сел на самый край ее кровати.

Пелагея уронила слезу, обжигая ею свою сухую кожу. Она еле подняла руку, пытаясь дотянуться до него, удостовериться, что он настоящий. Андрий перехватил ее кисть, и прижал ее ладонь к своему лицу, лихорадочно, с жадностью вдыхая ее запах — запах живого тепла, молодости и чистой крови, с замиранием внимая, как под пальцами отчаянно и быстро бьется жилка.

В чреве заворочался голод, злой и соленый. В разуме стучала одна мысль: нельзя. Нельзя ее есть. Она не твоя. Эту чистую душу и горячую кровь нужно отдать Домнулу. Ты — лишь жнец, инструмент, дело твое — помечать, а не лакомиться.

Андрий еле удержался, с трудом проглатывая вязкую, горькую слюну. Его лицо исказилось в мучительной гримасе, превращая иконный лик в маску чудовища. Он не вонзил зубы в пульсирующую жилку, лишь прижал большой палец к ее запястью с такой силой, что оставил синяк — метку, по которой стригои узнают свою добычу в назначенный час.

Не сказав больше ни слова, он поднялся и так же неслышно ушел, оставив Пелагею одну в душном сумраке хаты, дожидаться ее неминуемой тьмы.

Он бродил до самого рассвета, словно недотыкомка — неприкаянная, серая тень, не находящая места среди живых. Андрий заглядывал в спящие дворы, и скотина, чуя неладное, тревожно перебирала копытами в стойлах, а собаки, поджав хвосты, забивались в самые темные углы. Только кошки провожали его горящими глазами, признавая в нем своего — такого же ночного охотника, чей зрачок вбирает всю тьму мира.

В тумане памяти, ядовитом и вязком, как болотная жижа, всплывали обрывки его невольного служения. Вспоминался бес-цыган, чертов кот самого Домнула Градана, и кто-то еще... Мирко? Кажется, так звали его ферта, или это был лишь очередной морок, порожденный лихорадкой? Все таяло, ускользало, оставляя лишь горький привкус пепла на языке. Мирко... точно. Тот, из-за кого Андрию теперь мыкаться. В плену, может, уже и дожрали бы его. А объявился княжич, или кто он там, уломал Домнула пленников отпустить. Отпустили, как же! Привязав к себе неутолимым, лютым голодом, отравленных и поломанных. Да еще и с обязанностью искать и метить еле живую дань, тех, кто меж мирами стоит - тяжко хворых, отчаявшихся, кто себя уж давно сам убить хочет, военных, кому все одно на тот свет уж дорожка постелена. Вот их всех собирать, и стригоям подкидывать. Такова была теперь плата Андриева за каждый вздох, за каждый сердца удар, за каждый узел стылого голода в пустом животе. А он сам согласился. Сам на колено перед Домнулом встал. Сам присягу новую, нечистую принял. За то обещали ему не только исход из плена, нет! А еще и честное христианское отпевание, как придет его час помирать. Андрий не верил уже, что Бог ему службу Карпатскому дьяволу спустит за так, но и отказываться от вечной жизни, пусть бы даже в Аду, не спешил. Все лучше, чем вовеки веков застрять меж стригоев Градана... Ад после плена того уж не так плох покажется! Если же не отпоют его, сдохнет Андрий упырем, то по праву законного владения нежитью и останется, вечно на хари эти бледные, злые смотреть. Аж песок во рту скрипит, как подумает! Так что, он решил уж приберечь для себя отпевание, там пусть Господь решает, не Градан!

Андрий вышел к озеру. Здесь туман стелился по самой воде, тяжелый и холодный, скрывая прибрежные камыши. Соловьи надрывались в кустах, их пение в эту ночь казалось оглушительным, болезненным на зверино обостренный слух недостригоя.

Мавки выныривали из белой хмари, беззвучно разрезая воду бледными плечами. Они потянулись к нему, как к родному, почуяв в нем тот самый нечистый след, ту самую отравленную кровь, что текла в его жилах с самой поганой «свадьбы» в Железном Пике. Утопленные девки не боялись его, чего им бояться-то? Да и он их, родня уже теперь, как-никак! В их пустых, холодных глазах он видел отражение собственной судьбы — быть частью стылого тумана, голодной ночи, вечно в лихорадке жажды и вечно чужим для солнечного света.

Он стоял на берегу, жнец, пометивший свою жертву, и слушал, как в лесу просыпается день, который больше не принесет ему тепла, не согреет его стылую кровь, не утолит усталости.

Мавки окружили его, бесплотные и тихие, словно родные сестры, что годами ждали его с войны и наконец дождались — изломанного, чужого, но все же своего. Они обступили Андрия в озерном тумане, касаясь его плеч прохладными пальцами. С печальными улыбками принялись девки чесать его пшеничные волосы своими костяными гребнями. Каждое движение было наполнено вязкой, потусторонней нежностью, будто они пытались вычесать из его головы весь тот ужас, что он принес из Железного Пика. Но ужас не уходил, он пророс в сами его кости.

Андрий прикрыл глаза, подставляя лицо их ледяным ласкам, и тихо, по-детски начал им жалобиться. Голос его теперь звучал тонко и жалобно.

— Голодно мне... — шептал он, и в этом шепоте была вся правда его нового существования. — Горит внутри, девчата. Смертью пахнет, а сытости нет.

Мавки только вздыхали, качая бледными головами, и продолжали свой бесконечный труд, пока утренняя роса не начала смешиваться с духмяным настоем яблоневого цвета, плывущим из деревни.

Та и сидел он до рассвета, роняя слезы на иссохшие руки, покуда девчата не потянулись обратно в озерную топь, до своего нового дома. Укрыться в стылой глубине, мол, солнце им кожу жжет, глазоньки им выедает. «Солнце - оно для живых, Андрийко, а ты приходи, мы тут по ночам всегда!» Андрий обещался, нехотя отпуская жалостливых сестер своих под толстое водное одеяло.

А утро выдалось ясным и звонким, и в лучах раннего солнца Андрий, особенно жуткий, бледный и точно больной после ночных скитаний, медленно шел по деревенской улице мимо колодца.

У колодца, как всегда, толпились бабы с ведрами. При его приближении они притихли и начали испуганно шептаться, бросая косые взгляды на его иконное, истощенное лицо Христа с распятия.

— Чудо-то какое, — заговорщически зашептала тетка Мария, крестясь. — Вернулся, живой... а еще чего, слыхали? Попова дочь, Пелагея, на ноги встала! Еще вчера при смерти лежала, а сегодня — как отшептал кто!

Андрий остановился у сруба. Тяжелый, железный голод после встречи с мавками немного утих, уступив место жгучей, иссушающей жажде.

— Дайте воды испить, — хрипло попросил он.

Молодая Маринка, та самая невестка деда Панаса, боязливо протянула ему полное ведро. Андрий припал к нему. Он пил жадно, шумно, как загнанный конь, фыркая и проливая ледяную воду на свою вышитую рубаху и на впалые щеки. Оторвавшись от ведра, он вытер рот тыльной стороной ладони. В синих, лихорадочных глазах блеснул странный огонек.

— Отмолили, значит, — сказал он, и голос его прозвучал неожиданно глубоко. — Господь милостив!

Бабы согласно закивали, крестясь и вздыхая с облегчением.

— И то правда, Андрийко, и то правда, — запричитала баба Панасия. — И ты бы в церковь сходил, соколик! Посмотри на себя — хворый какой, лица нет! Помолись за здоровье, свечку поставь!

Андрий медленно перевел взгляд на темные купола церкви, видневшиеся за садами. Его тонкие губы искривились в едва заметной, жуткой усмешке.

— Пойду, — тихо ответил он, и от этого ответа у каждой бабы по спине пробежал холодок. — Обязательно пойду!

Андрий знал то, чего не знали эти набожные тетки. Ни ему, ни его жертве — Пелагее, уже помеченной, никакой бог больше не поможет. Они оба, жнец и его добыча, застряли в пограничье, меж миров, где яблоневый цвет пахнет кровью, а ночь полна голодных теней Железного Пика.

Андрий шел по пыльной дороге домой, и утренняя свежесть лишь сильнее обнажала его внутреннюю мертвечину. У калитки его ждала Еленка. Она суетилась, бросалась то к печи, то к ушату, не зная, чем ему угодить, как облегчить ту невидимую ношу, что пригнула его плечи, выжрала в нем все силы, исушила до жил.

Андрий на жену только злобно зыркнул, так, что на отшатнулась, не смея коснуться. Ее забота, ее преданные, полные слез глаза — все это теперь только раздражало его, вызывая глухое, звериное чувство в груди.

Еленка была завидной красавицей. С ее статью, с этой тяжелой русой косой и чистым взором она могла бы стать панной, жить в достатке и не знать горя. Но она выбрала его, простого пастуха. Пошла за ним в дом на окраине, стоящий у самой дороги. Место было нехорошее: старожилы говорили, что по дороге ходит кто угодно, и любая беда в неочерченный соседями дом может беспрепятственно войти прямо с порога. Но Еленка от любви совсем голову потеряла, не слушала ни материнских наказов, ни дурных предчувствий. Вот и пришел «кто угодно», нате-ка вам!