Buch lesen: "Горизонт"

Есть решения, которые выбирают будущее.

А есть решения, после которых появляются будущие, которых раньше не существовало.

1. Индекс

В семь сорок две утра Алексей Соколов узнал, что свободен на восемьдесят три целых семь десятых процента.

Он стоял босиком на кухне, ждал, когда чайник перестанет шуметь, и смотрел на уведомление в телефоне.

ГОРИЗОНТ: 83,7 ↑ 0,4

Ниже шёл обычный набор пояснений:

• профессиональная мобильность: высокая;

• географическая мобильность: высокая;

• долговая связанность: низкая;

• семейная связанность: низкая;

• медицинские ограничения: незначительные;

• репутационная инерция: средняя;

• социальная ветвимость: высокая.

В конце система поздравляла его с тем, что за прошедший квартал количество устойчивых жизненных траекторий увеличилось на 1 284.

Алексей поставил кружку на стол.

— Ну охуеть, — сказал он.

Телефон, разумеется, не ответил.

Он жил один, снимал двухкомнатную квартиру недалеко от станции «Площадь Конституции» и работал ведущим разработчиком в Департаменте расчёта горизонтов. Ведущим он стал три года назад, когда отказался от должности руководителя группы.

Отказ повысил его индекс на 2,1 пункта.

Руководящая должность уменьшала профессиональную обратимость, повышала репутационную связанность и увеличивала вероятность долгосрочной привязки к одному сектору. Система посчитала, что выбор невыгоден.

Начальник тогда сказал:

— Ты понимаешь, что это повышение?

— Именно поэтому я и отказываюсь.

Начальник посмотрел на него с уважением.

В мире, где свободу можно было измерить, умение не выбирать считалось почти зрелостью.

Горизонт появился двадцать шесть лет назад как исследовательский проект страховой компании. Первые модели оценивали вероятность того, что клиент через пять лет сможет сменить работу без падения дохода. Затем выяснилось, что тот же аппарат годится для образования, городской политики, медицины, кредитования и социальной поддержки.

Очень быстро вопрос изменился.

Не «что с человеком случится?», а:

сколько разных устойчивых вещей вообще может с ним случиться?

Государство заинтересовалось.

Потом заинтересовались международные организации.

Потом родители.

Потом сайты знакомств.

Последними сдались университеты, но и они вскоре начали рекламировать не среднюю зарплату выпускников, а прирост горизонта за четыре года обучения.

К двадцать первому году Индекс потенциальной свободы — ИПС, в быту просто Горизонт — стал таким же обычным числом, как возраст, кредитный рейтинг или температура воздуха.

Людей с индексом выше девяноста называли открытыми.

Ниже сорока — связанными.

Ниже двадцати — замкнутыми.

Само слово «несвободный» считалось грубым и постепенно исчезло из официальной речи.

Алексей писал код для центральной модели уже девять лет и был одним из тех людей, которым нравилось, когда большая философская идея превращалась в функцию с понятными входными параметрами.

Его отдел не решал, что человек должен делать.

Это считалось принципиальным.

Они только оценивали доступность переходов.

Работа А вела к работе Б с такой-то вероятностью и такой-то ценой. Город В открывал такие-то образовательные, социальные и медицинские ветви. Брак изменял структуру обязательств. Ребёнок создавал новые траектории, но одновременно делал часть старых практически недостижимыми. Болезнь могла резко срезать дерево. Хорошая страховка возвращала часть ветвей.

Никакой морали.

Только граф.

По крайней мере, так было написано в документации.

В девять пятнадцать начался понедельничный созвон.

На экране появилось двенадцать лиц, семь из которых явно занимались чем-то ещё.

— По ядру расчёта есть блокеры? — спросила Марина, руководитель отдела.

— Нет, — сказал Алексей.

— Отлично.

И перешла к следующему.

Алексей отключил микрофон и ещё раз посмотрел на свой индекс.

83,7.

В верхнем правом углу интерфейса мигала маленькая серая точка.

Ночной пересчёт завершился с предупреждением.

Он открыл журнал.

MODEL_DRIFT: cohort 417-B

unexpected horizon expansion after irreversible transition

confidence: 0.9981

Алексей нахмурился.

Необратимые переходы почти всегда уменьшали индивидуальный горизонт.

Так работала математика.

Ты не мог одновременно жениться и не жениться. Переехать и остаться. Родить ребёнка и продолжить жить в мире, где у тебя нет ребёнка. Подписать контракт на десять лет и сохранить все варианты, существовавшие до подписи.

Любой выбор удалял ветви.

Это не было трагедией. Просто геометрия.

Но группа 417-B после нескольких необратимых решений почему-то получила больше доступных будущих, чем до них.

Алексей приблизил граф.

Сначала ему показалось, что перепутаны идентификаторы.

Потом — что модель дважды посчитала одни и те же состояния.

Через сорок минут он понял, что данные чистые.

Через час написал в служебном чате:

Кто трогал генератор вторичных переходов?

Никто не ответил.

Через две минуты Марина поставила реакцию «нравится».

Это почему-то раздражало сильнее всего.

2. Самый свободный человек

Самого свободного человека страны звали Максим Велихов.

Ему было сорок четыре. Он не был женат, не имел детей, собственности, постоянной профессии и публичных политических позиций. Он говорил на пяти языках, имел медицинские сертификаты трёх юрисдикций, два высших образования, право на проживание в девяти странах и инвестиционный портфель, распределённый так аккуратно, будто его собирал не человек, а инструкция по диверсификации.

Его Горизонт составлял 97,9.

Выше не было ни у кого.

Максим регулярно выступал на конференциях, где рассказывал о свободе от преждевременной фиксации.

— Главная ошибка человека, — говорил он, — принимать временное направление за идентичность.

Эту фразу печатали на футболках.

Одна такая футболка лежала у Алексея в шкафу. Её подарили на десятилетие Департамента.

В тот же день, когда появилась ошибка 417-B, Максим приехал к ним на запись интервью для государственного канала.

Алексей увидел его в столовой.

Самый свободный человек страны ел гречку с котлетой.

В этом было что-то успокаивающее.

— Вы Соколов? — спросил Максим, неожиданно садясь напротив.

— Да.

— Вы писали ранний модуль обратимости?

Алексей посмотрел на него внимательнее.

— Часть.

— Хорошая работа.

— Спасибо.

Максим ел медленно и без телефона. На запястье у него не было часов.

— Можно спросить? — сказал Алексей.

— Конечно.

— Вы реально пользуетесь своим индексом при принятии решений?

Максим улыбнулся.

— Вы хотите спросить, не превратил ли я свою жизнь в обслуживание метрики?

— Примерно.

— Разумеется превратил.

Алексей рассмеялся, решив, что это шутка.

Максим не рассмеялся.

— Когда тебе двадцать пять и система показывает, что один выбор закроет три тысячи траекторий, — продолжил он, — ты чувствуешь благодарность. Как будто кто-то успел остановить тебя перед ошибкой.

— А потом?

— Потом ты начинаешь замечать закрывающиеся двери даже без системы.

Он отодвинул тарелку.

— Я однажды был помолвлен.

Алексей не знал этого. В биографиях Велихова обычно писали только «не женат».

— И?

— За неделю до свадьбы индекс должен был упасть с девяноста двух до восьмидесяти одного. Я отменил свадьбу.

— Из-за одиннадцати пунктов?

— Нет. Из-за того, что впервые увидел все варианты, которые исчезнут.

— Жалеете?

Максим задумался.

— Это неправильный вопрос.

— Почему?

— Потому что сожаление сравнивает реальность с одной альтернативой. А я отказался ради тысяч.

Он сказал это спокойно, но что-то в его лице не совпадало с формулировкой.

— И что вы сделали с тысячами?

Максим посмотрел на Алексея.

Очень долго.

Потом улыбнулся.

— Вот это правильный вопрос.

К нему подошла девушка из съёмочной группы.

— Максим Андреевич, мы готовы.

Он встал.

— Если когда-нибудь получите ответ, Соколов, напишите мне.

— На что?

— На вопрос, что делать с возможностями, которые ты сохранил.

После его ухода Алексей открыл карточку группы 417-B.

В ней было 312 человек.

Большинство ничем не выделялись.

Средний возраст — тридцать семь.

Средний начальный индекс — 61,4.

Средний индекс после необратимого перехода — 68,2.

Рост почти на семь пунктов.

Невозможно.

Он отсортировал переходы.

Брак.

Переезд в малый город.

Рождение ребёнка.

Создание компании.

Уход из стабильной профессии.

Принятие долгосрочной опеки над родственником.

Покупка мастерской.

Возвращение в родной регион.

Ни один из этих переходов не выглядел как способ увеличить свободу.

Некоторые были почти учебниковыми примерами снижения обратимости.

Но через три-пять лет дерево почему-то становилось шире.

Особенно у одного человека.

Елена Миронова, 39 лет.

Начальный индекс: 58,1.

После перехода: 42,7.

Через четыре года: 76,3.

Переход: переезд в посёлок Ладожский Берег, покупка заброшенной лодочной мастерской.

Алексей открыл историю.

В первый год почти все ветви действительно исчезли.

Во второй появились новые.

В третий — ещё больше.

На четвёртый модель перестала помещать их на стандартный граф.

Страннее всего было то, что большая часть новых траекторий принадлежала не самой Мироновой.

Они появлялись у других людей рядом с ней.

А затем возвращались к ней через новые связи.

Алексей откинулся на спинку кресла.

— Что за херня.

Сосед по столу поднял голову.

— Чего?

— Ничего.

Он создал локальную копию данных.

И впервые за девять лет работы нарушил внутренний регламент.