Buch lesen: "Финансист"

Финансист

Что это было? Революция, катастрофа, освобождение, неизбежность? Едва ли кто-то мог бы сказать однозначно. Лишь годы спустя Игорь Полтавский осознал, что – все сразу. Что революция – это и есть катастрофа и свобода одновременно. И что эта революция была неизбежна. Все к тому шло. Загнивание империи и системы – одновременно – было глубоким и долгим, только невидимым до поры, как рак, пока не распространились метастазы. И что революция только такой и могла быть. Воровской, криминальной, несправедливой. Вознесла на тех, но – других не было. Что яблоко от яблони не могло упасть далеко. Что все родимые пятна остались…

Советский Союз, для одних – нерушимый, могучий, вечный, для других – империи зла, не существовал больше.

Год 1992-й, первый после распада, начался кровью: Ходжалинской резней¹, войнами в Абхазии, в Таджикистане, в Молдове. Бешено росли отпущенные на волю цены, рубль падал, заводы стояли, сотни тысяч людей голодали, Съезд народных депутатов грызся с исполнительной властью, реформы буксовали, Россия находилась на грани Гражданской войны. Внешне, однако, в Москве мало что изменилось, разве что люди в тот год ходили особенно хмурые, мрачные, зато медленно стали наполняться магазины, как предвестники рынка появились палатки, но одновременно и толпы нищих стариков в центре, занятых мелочной торговлей. Росла безработица. Всюду было множество бомжей. Крушение социализма происходило совсем не так, как ожидал Игорь Полтавский.

В конце мая ему пришлось закрыть свой медицинский кооператив. Пациентов почти совсем не стало. Деньги на счете стремительно таяли.

Игорь давно был готов к перемене судьбы. Незадолго до того он закончил брокерские курсы «Марка», организованные вроде бы английской фирмой, хотя ни одного англичанина Игорь там не увидел, и теперь собирался заниматься ценными бумагами.

Ценные бумаги – это звучало красиво и модно, зазывно, напоминало звон золотых монет, в воображении Игорю мерещились биржи – Нью-Йоркская, Лондонская, Франкфуртская, в последние месяцы биржи появились и в Москве, - но, в сущности, он мало в ценных бумагах разобрался. Разве что в самом общем виде. Он видел, что и другие плавают. Даже очень серьезные люди: председатели областных комитетов имущества и бизнесмены.

Впрочем, больше говорили о другом. Как раз начиналась приватизация. Пока только малая, в сфере услуг и в торговле – со скандалами, забастовками, первыми убийствами. Собственность раньше всех получали торгаши, те самые, кто в советское время был приближен к дефициту. Бюджетники – врачи, учителя, научные работники, военные-наблюдатели за началом приватизации со смешанным чувством зависти и обиды. Их, как всегда, обошли.

Все, однако, было еще впереди. В конце 1991 года указом Ельцина создано было Госкомимущество, которое возглавил ленинградец Чубайс. Рассказывали, что он привез программу, разработанную в Ленинградском КЭРе². Изданы были первые указы, готовилась Государственная программа приватизации. На курсах обсуждали разные ее варианты, но Игорю это было интересно только теоретически. Он не был ни директором, ни членом трудового коллектива, все это протекало мимо него, да и денег у Игоря было слишком мало, чтобы купить что-нибудь серьезное. А главное, он очень далек был от производства. И к тому же слабо верил в приватизацию: не понимал, отчего, если бесплатно разделить предприятие между сотнями собственников, оно станет работать лучше. Он не догадывался, да и мало кто мог догадаться, что главной целью приватизации является вовсе не немедленное повышение эффективности производства, а совсем другое: создание класса собственников. То есть быстрое и искусственное построение капитализма.

Много было странного на курсах. Очень подробно учили, например, как платить налоги с ценных бумаг. Но ведь, прежде чем платить, деньги нужно заработать. А как? Да и другому нужно было учить: как не платить. Минимизировать. Это было время, когда мало кто платил. Время, когда создавались состояния. Когда делали деньги из воздуха. Время обналички и финансовых спекуляций. Время первых бирж и банков – гремели «МЕНАТЕП», «Всероссийский биржевой банк» и «Столичный», - финансовых пирамид, всеобщего воровства и коррупции. Еще недавно на страницах «Литературной газеты» спорили, не стыдно ли быть богатым? Теперь же множество людей, не раздумывая, кинулись делать деньги, словно спешили наверстать то, что семьдесят лет было под запретом. Это не было свободой, хотя все вдруг стало можно. Это был хаос. Рыночные законы еще не были написаны.

… На курсах кормили черной икрой, водили в экскурсии на биржи – на ММВБ³ и РТСБ⁴, - правда, бегом, для желающих существовал дополнительный курс; среди других лекций читали финансисты, чьи имена в то время были на слуху: Потемкин⁵, Вавилов⁶, Захаров⁷, приезжала как-то Бэла Златнис⁸ - говорили, что за каждую лекцию им платили тысячи долларов, не за лекции, за имена, но, скорее всего, примечательны были курсы составом учащихся. В Доме туриста вместе обучались чиновники из Госкомимущества – министерские работники и будущие приватизаторы из областей, республик, крупные бизнесмены-нувориши, «кошельки», иные из них ходили на занятия специально, чтобы установить связи с чиновниками. Таких, как Игорь, любознательных, но без четкой цели, было немного, да и среди них тоже встречались разные люди. Одни стремились завести связи с пристроиться к «кошелькам», другие – это были молодые и красивые женщины – искали выгодные партии, как в иное время в МГИМО, или просто богатых любовников, за третьих платили разные структуры, и они ходили на всякий случай. Встречались и производственники, чаще экономисты – этих послали на курсы разведать про приватизацию. Как бы там ни было, за три недели Игорь узнал немало интересного, успешно сдал экзамены в Минфине, получил корочку специалиста по ценным бумагам, но, увы, ни настоящим специалистом не стал, ни – почти – не завел нужных знакомств. Не то чтобы он был нелюдимым, но у него не было конкретных планов и оттого он не мог знать, кто ему в самом деле нужен. Он до последнего витал в облаках. То собирался с Вадимом Петренко, недавним выпускником МГУ – того на учебу по каким-то связям послано Дальневосточное морское пароходство, - Вадим, как и Полтавский, плохо представлял, чем заняться – то Игорь с Вадимом собирались открыть фондовый магазин и, как и другие хлебом, торговать акциями, то брокерскую фирму, то заняться недвижимостью – планов было много, но ничего конкретного. Недаром преподаватель из финакадемии сказал как-то на занятии: «Я много людей видел. Математики, физики, из Бауманки, из МИФИ, из МГУ, из этих часто выходят хорошие бизнесмены. Они общежития превратили в обменники валюты и в товарно-сырьевые биржи. Как-то заходил к нам один, Андрей Мельниченко⁹, лет двадцать парню, а уж ворочает миллионами долларов. Талант. Финансовый гений, можно сказать. Новый Ротшильд. А чтобы врачи - не встречал. Врачи и гуманитарии устроены иначе».

Игорь все-таки нашел идею – при посещении фондовой конторы, первоначально созданной Григорием Лернером¹⁰, что тоже входило в программу. Самого Лернера Игорь, правда, не увидел, о Лернере он много слышал потом, идея принадлежала некоему Лесину, как говорили, «светлой голове» с МИБ¹¹, тот рассказывал, что биржа вслед за Кононыхиным¹² под сто процентов берет деньги у граждан, то есть у тупорылых совков и выдает кредиты новоявленным бизнесменам.

- Работа не пыльная, - хвастался Лесин, - маржа до ста процентов.

- А если не вернут? – усомнился Игорь.

- Куда они денутся? Вернут. Им нужны новые кредиты. И служба безопасности… К тому же мы страхуем эти деньги. Невозвраты – не наша проблема.

Игорь не поверил тогда. Но запомнил: МИБ. И вскорости стал акционером. Акция МИБ стоила пять тысяч рублей. Но деньги обесценивались так стремительно, что вскоре оказалось: купил даром. Тем более, записавшись в реестр, акцию можно было продать. Игорь и продал вскоре Фридману – за двадцать тысяч деревянных. Зачем эта акция понадобилась Фридману, возглавлявшему группу программистов в НИИ, тот объяснить потом никогда не мог. Просто время было такое. Все покупали акции.

Но это – позже, пару месяцев спустя…

… Невероятное время. сдавать экзамены в Минфин на Ильинку Игорь пришел чуть ли не за час. Не успел оформить пропуск, как энергия дама, минфиновская, из активисток, что всегда суетятся вокруг начальства, прямо-таки бросилась к нему.

- У вас есть машина? Нужно срочно отвезти замминистра Вавилова. Очень срочно. – Игорь растерялся. Автомобиля у него не было. Да и – он был человек, не умел найти машину мгновенно, к тому же не представлял, о чем он может разговаривать с Вавиловым. И оттого был немало изумлен, когда из-за спины у него торопливо, будто только и ждал шанса, выскочил Антон Спивак с курсов.

- Есть автомобиль, «Мерседес», отвезем по высшему разряду, - с радостной готовностью заспешил Спивак. Игорю показалось: с подобострастием даже. Это был совсем другой Спивак, не тот, что на курсах. Тот казался гордым и неприступным.

Ехать оказалось недалеко, Спивак скоро вернулся, успел к экзаменам, тридцатилетний Вавилов, пожалуй, мог бы и пешком. В то время, вопреки даме, он не был замминистра – станет только через несколько месяцев, пока же только начальник управления, правда, важнейшего, молодой эрудит из мэнээсов, совсем недавно, говорили, бегал с авоськой, даже портфеля у него не было. По-настоящему влиятельным лицом Андрей Вавилов станет несколько лет спустя. К залоговым аукционам и к президентской компании. Как же, кассир Кремля. Это он придумает столь же блистательную, сколь и скандальную комбинацию с ГКО¹³ и с дочкой Центробанка FEMACO¹⁴. Ельцин будет ем премного благодарен за выборы. И отблагодарит…

Вавилов сказочно разбогател прямо на тощих чиновничьих хлебах. Но это – позже. Тогда же просто молодой человек. Талантливый экономист-кибернетик. История с красавицей Марьяной Цареградсой, которую он увел у чеченца-боевика , болезненная любовь-страсть, объяснения в любви на плакатах и билбордах¹⁵, развешенных по всей Москве, «Северная нефть», с которой начнется опала Ходорковского, все – позже. К началу двухтысячных заговорили, что лицо Андрея Вавилова, симпатичное, молодое, интеллигентное – это и есть лицо российской коррупции. Но это в конце девяностых и начале двухтысячных, пока же, казалось, ничто не предвещало.

Спивак в тот день сумел установить отношения. Хотя, очевидно, имелись у него и другие возможности… Полковник КГБ… Игорь, конечно, точно не мог знать… Спивак был профессионально обаятельный человек. В улыбчивой маске. Много лет потом они будут с Вавиловым друзьями и деловыми партнерами, а это кое-что значило в то время, когда в считанные дни надувались огромные состояния. Да, «кто был никем, тот станет всем» - что-то в этом роде происходило в России… Первичные накопления… Хотя, нельзя сказать, что Спивак к тому времени был никто. Очень даже немаленькая птица. Как там, «из тени в свет перелетая¹⁶»… Да, так вот, вовсе не бабочка, а большая, хищная птица, но еще в тени. Но, опять же – все позже. А тогда – только начиналось. Ни с чем подобным еще и подумать было невозможно…

… Спивак. Ничего еще Игорь о нем не знал. Не догадывался, что орбиты их не то, чтобы пересекутся, в какие-то моменты сблизятся. Что Светлана Кленова¹⁷… Но это, опять-таки, потом, позже… знал только, что военный, вроде бы служил в Западной группе войск. Хотя, догадывался, что не простой вояка, из внешней разведки, из Первого главного управления, от Шебаршина, тот как раз прославился в это время, служил начальником службы безопасности у Конаныхина… шпион или разведчик, как посмотреть. В Африку летал: в Анголу, в Египет, в Сирию. И еще бог знает куда – пересекался с Гайдамаком¹⁸, с палестинскими террористами, арабист был и военный переводчик… Но это через несколько лет узнал от Светланы после смерти Спивака. А при жизни не разговаривал с ней ни разу…

Игорь его приметил сразу. Красивый мужчина, лет сорока пяти, с Игорем примерно ровесник, подтянутый, аккуратный, душа компании. Цену себе знал. Со всеми приватизаторами установил дружбу. Особенно его интересовали Свердловск, Кемерово и Красноярск, конечно. Заводы, ГОКи¹⁹, «Уралмаш», «КРАЗ». Становой хребет державы. Руда, металл, нефть. Хотя, и Калуга тоже со своей спичечной фабрикой. Но это так, мелочь…

О делах, впрочем, говорили мало. Разве что приватно. Рассказывали больше анекдоты. Истории всякие. Как Виктор Коровин²⁰, тогда комсомольский вожак, напился во время посещения Ельцина – не президента еще, секретаря обкома – и мирно проспал. И про самого Ельцина, который, бывало, пил сразу из двух бутылок. Умел и любил. И как за одну ночь спасли Ипатьевский дом²¹. Про «уралмашевских» и их битву с «центровыми» и «синими», про Анатолия Быкова²² и сражение за «КРАЗ», про алюминиевые войны, которые были в самом начале – да, все еще было впереди: братья Черные²³, Сэм Кислин²⁴, “Trans Commodities”, Рубены²⁵, толлинг, измайловские²⁶, Алимжан Тохтахунов²⁷ и, наконец, «Сибирский алюминий» и «РУСАЛ».

Да, все больше беллетристикой занимались в перерывах, хотя – с кровью. Подспудно, незаметно – от Калининграда до Владивостока уже шла Гражданская война Игорю бы понять тогда, что на время одиночек, что тут – клан на клан, сила на силу.

Спивак в то время серьезные переговоры вел. Приценивался. Создавал агентуру. Разведчик. Клуба на Воробьевых горах²⁸ еще не существовало, однако немало было других мест. И – гэбэшное братство. Эти первыми поняли, перестроились. Спивак знал, чего хотел. Только-только родились империи Березовского, Ходорковского, Гусинского, Смоленского, Виноградова, Потанина, они готовились к приватизации, ждали своего часа…. Спивак чуть припозднился, он не был ни _________ кооператором, ни создателем Центра НТТМ²⁹, он давно выбыл из комсомола. Спивак делал деньги в другом месте. Его профилем были оружие и золото партии. Он тоже готовился к приватизации. Но это лишь много позже узнал Игорь – от Светланы…

Спивак скрытно, как и положено офицеру спецслужб – скрытно и скрупулезно готовил к предстоящим схваткам свою империю, о которой мало кто знал. Его люди продолжали делать деньги в Африке и на Ближнем Востоке, контрабандой продавали оружие и имущество Западной группы войск. Армия тоже входила в рынок. «Паша-Мерседес³⁰», доклад Юрия Болдырева³¹, статья Марка Дейча в «Литературке» убийство Димы Холодова, трусливый суд – все это будет чуть позже; истории с генералом Димой Якубовским и с государственным инспектором Кобецем тоже выплыли только через год, но слухи – бродили и росли. Бесквартирные офицеры и особенно их жены не хотели молчать. Да и время – свободное, и пресса… Задним умом Игорь стал догадываться, что в этой вакханалии Антон Андреевич Спивак играл не последнюю скрипку. Но опять-таки, задним умом. Во время курсов Антон Спивак его интересовал мало, Игорь был человек самодостаточный и не слишком любопытный. Да и не мог предположить, что перед ним будущий олигарх.

Закончились курсы торжественным вечером в Доме туриста на Юго-Западе. Вручали дипломы финансовых брокеров, пили шампанское, водку и коньяк, заедая красной и черной икрой, устрицами и хамоном, импортными колбасами, сырами, бужениной, стол ломился от горячих и холодных закусок, от клубники, винограда и ананасов – бóльшая часть продуктов была из валютного магазина, в обычных по-прежнему было пустовато. То было, как громогласно провозгласил президент «Марки» Павел Волоцкий, торжество новоиспеченной буржуазии, вернувшейся и победившей, на сей раз навсегда.

- За новую Россию! – говорил он. – За нашу Россию!

В кулуарах рассказывали, что Волоцкий был из семьи заслуженных советских банкиров, до последнего времени занимал посты в ВЭБе³² и Центробанке Союза, а до того много лет работал в Бейруте и в Лондонском «Моснарбанке³³», ныне же один из лидеров валютной биржи. Это был вальяжный, дорого одетый господин с усами и старорежимной бородкой, выдававшей в нем тайного гедониста и бабника, наверняка связанный с Комитетом, по слухам, правая рука Геращенко.

- «Пир во время чумы», - подумал Игорь. За спиной тут же в зале стоял новый японский телевизор с большим экраном: по телевизору транслировали заседания VI съезда Народных депутатов. Там шла борьба, мелькали то усталое, обрюзгшее, недовольное лицо Ельцина – президент пытался говорить примирительные слова и даже заискивал перед съездом, но видно было, что он едва сдерживается и клокочет от ярости, - то коварное, улыбчивое лицо Хасбулатова – тот упивался своей властью над депутатами и, словно гениальный дирижер, невидимой дирижерской палочкой управлял съездом, - то расстроенное лицо Гайдара, пытавшегося убеждать депутатов в правильности проводимых реформ, то возбужденные, злые, ненавидящие лица народных избранников. Это было прежнее, ничуть не изменившееся, агрессивно-послушное большинство.

- Содом. А не съезд, - запомнил Игорь слова чиновника из Свердловска. – Не хотел бы я быть на месте правительства. Гайдар, похоже, не жилец.

- И приватизации канут, - сказал кто-то. – А мы тут…

- Нет, - засмеялся Спивак. Он сидел почти рядом с Волоцким, они, судя по всему, были давно знакомы. – Приватизацию не отменят. Это и х приватизация. Красных директоров. Покричат, поторгуются и сойдутся в цене. Советская власть кончилась. Пути назад нет. Не о том спор. Просто стадо не понимает, куда его ведут. Но и пастухи тоже… Разруха в головах… Та же смута… Только мы не поведем биржевиков с российским знаменем на баррикады, как Боровой³⁴… Глупо. Смешно… Хотя, картинка, конечно, хорошая… Нет, мы пойдем иным путем. Мы возьмем эту власть изнутри…

Игорь не понял тогда слова Спивака. Скорее, не придал им значения. Он много чего не понимал. Множество нюансов. Например, чего хотят кэгэбэшники? А депутаты? Большинство. Или это одно и то же? Но и чего хотят Гайдар и Чубайс? Разногосударствления любой ценой? Но откуда вдруг возьмутся эффективные собственники? И отчего оживут убыточные заводы, если людям дадут дармовые акции? И – как, где можно будет проводить собрания, если собственников будут тысячи? Десятки тысяч? Он жил в кооперативном доме и помнил, что почти каждое собрание заканчивалось громким скандалом. А все вопросы решало вовсе не собрание, а правление. А тут? И в чем тогда смысл? И как можно разбогатеть, получив акции убыточных, неконкурентоспособных предприятий? И – одни предприятия новенькие, с иголочки, а другие – развалюхи. Значит, в сам механизм приватизации заложено чудовищное неравенство. И – еще большее неравенство заключалось в том, что трудовые коллективы получали бесплатно большие части предприятий, а остальные – нет. И – что такое трудовые коллективы? Эвфемизм, за которым прятались директора? Все похоже было на гигантскую аферу.

А они, эти спорят о власти. О н и тупо ненавидят реформаторов. Но, похоже, чего-то главного, важного, не знают ни эти, ни те. Что они вообще хотят построить? Капитализм? Но какой? Капитализм тоже бывает разный. Говорят о социальном государстве. Но когда, как его собираются строить? Или это как коммунизм, где-то там, у линии горизонта?

Еще недавно Ельцин говорил: «Потерпите полгода. Через полгода все наладится». А теперь: «Легких путей не обещали».

Откуда вообще в России специалисты по рыночной экономике, если рыночной экономики не было семьдесят пять лет? У кого учились наши реформаторы-теоретики? В журнале «Коммунист» и в газете «Правда»³⁵? На полуподпольных семинарах, проходивших под ненавязчивым патронажем органов³⁶? В социалистической Венгрии, у Яноша Корнаи³⁷? Но это как в бородатом анекдоте: «секс по-русски – это когда русские едут в Польшу и в компании им рассказывают, как ездили в Швецию и смотрели там порнофильм».

Да, он много чего не понимал. Например, что такое ГКО. В 1992-м казначейские облигации еще только собирались эмигрировать. На курсах рассказывали: новый финансовый инструмент, ценная бумага, необходимая для развития рынка и поддержки банковской системы. Очень аккуратно говорили, деликатно, но Игорь засомневался:

- Это что же, государственная пирамида? Если один выпуск гасить за счет другого, они же скоро перестанут приносить прибыль. Увеличивать размеры траншей до бесконечности невозможно. А что потом? Все обрушится? – он еще не знал слово «дефолт».

- Нет, - возразил преподаватель. – Государство не строит пирамиду. У государства достаточно ресурсов. В минфине сидят умные люди. И серьезные.

- Но в чем смысл? В чем смысл брать деньги в кредит, да еще под высокий процент, и тут же отдавать? Деньги ведь короткие?

- Есть большой государственный смысл. Развитие фондового рынка, - преподаватель из Финакадемии говорил так уверенно и серьезно, что Игорю неудобно было продолжать сомневаться. Мало того, он стал думать: «А вдруг я действительно что-то не понимаю? Вдруг и вправду есть большой государственный смысл?» Лишь много позже он сообразил, что это что-то вроде гипноза. Люди смотрят телевизор или слушают политиков – те говорят неправильные вещи, сомнительные, но так уверенно и бойко, безапелляционно, что зрители начинают сомневаться: «Может, это я не прав? Мы? А они правы? И это уже гипноз. Первая стадия усыпления разума. С этого и начинается внушение, что перестанете верить в себя. И он, Игорь, оказался подвержен внушению…

Впрочем, он не до конца уверовал. Он по-прежнему сомневался. Скорее, на время забыл о ГКО государственные казначейские облигации еще не существовали в природе, лишь в головах и в замыслах минфиновских чиновников и банкиров, сам Игорь в тот момент занят был другим: чертановской квартирой и операцией «Золотой дождь» - план к тому времени созрел, почти все было готово, около пяти месяцев прошло после курсов, когда Игорь встретил профессора Клейна. Тот, как всегда по вечерам, в глубокой задумчивости прогуливался по Тверскому бульвару.

Борис Маркович Клейн, как и многие другие знакомые Игоря, был из иной жизни, перестроечной. Из того недолгого времени, когда Игорь ринулся в политику. Он уже не помнил точно, кто его с Клейном познакомил: то ли Виктор Сагдеев, сын знаменитого академика, женившегося на внучке президента Эйзенхауэра и переехавшего в США, то ли Александр Гуревич из «Московской трибуны³⁸». Впрочем, это неважно было теперь.

Профессор Клейн был известный историк, специалист по народничеству, в советское время популярный в узких академических кругах. Его ценили за блестящую эрудицию, за редкие для советских историков познания в экономике, философии и литературе, но одновременно Борис Маркович имел репутацию не то, чтобы диссидента, но – не вполне нашего человека, оппортуниста, либерала и задника, чему немало способствовала и фамилия профессора. Оттого профессора ортодокса и антисемита, а таких немало было среди историков, кидали немало черных шаров его диссидентам, да и самого Клейна не слишком привечали в издательствах, в Академии, где он работал в Институте истории рабочего движения и особенно в Отделе науки ЦК. Из-за репутации изгоя, пусть и неполного, в диссертанты к Клейну, несмотря на его эрудицию, обычно шли неохотно, но зато люди с принципами, кто и сам умел быть несогласным и готов был отстаивать собственное мнение. Словом, вокруг профессора группировалась хотя и дозволенная и системная, но все-таки какая-никакая оппозиция, противостоявшая ортодоксам. Сам же Клейн в советское время считался ученым-отшельником, книжником, даже странным человеком, но – порядочным и эрудитом, автором фундаментальных исследований о Герцене, Чернышевском, о чернопередельцах и, особенно, о русском утопическом социализме. Однако, несмотря на имя, за границу дальше Болгарии и Польши профессора Клейна не пускали, но тут, то ли из-за чрезмерной, как говорили в академических кругах, неортодоксальности, то ли из-за еврейской фамилии. Соответственно, и путь в член-коры был ему наглухо закрыт.

Громко «выстрелил» и приобрел широкую известность Клейн уже перестройку, когда опубликовал неожиданно сразу два обширных и глубоких исследования – на сей раз не о народниках, зато образовавших новый тренд. Россия мучительно искала выход из тупика, стране нужны были новые герои, настало время переоценивать прошлое – работа о графе Витте и о Петре Столыпене произвели фурор. С этими трудами Борис Маркович и стал знаменит, но опять-таки в относительно узком кругу московской и ленинградской гуманитарной интеллигенции.

Хотя на сей раз искания Клейна совпали с трендом, профессор остался верен себе: в отличие от большинства исследователей, развернувшихся ровно на сто восемьдесят градусов, от огульного осуждения до неумеренного и некритического восхваления, он препарировал русский капитализм и своих геров во всех их глубинных противоречиях. Как говорил сам: «пытался препарировать историю, пропустив ее через сито последующего трагического опыта». И – не только препарировал и размышлял, но и учился сам и искал выход, пытался перекинуть мостки в совсем другую эпоху. Тогда, по-видимому, он и стал окончательно социал-либералом и апологетом «нравственного выбора в истории», недаром числился в единомышленниках и сподвижниках Григория Померанца³⁹. Правда, долго вынужден был скрывать истинные свои воззрения, ведь начал писать он труды о Столыпине и Витте еще за несколько лет до перестройки, в стол, а может собирался издавать свои произведения за границей, но справедливо опасался и ждал, власть-то загнивала стремительно, не только Амельрик предугадывал⁴⁰. И только в перестройку раскрылся – выступил одним из организаторов «Московской трибуны», а позже входил в «Дем.Россию», но скоро покинул из-за аппаратного переворота и несогласия с большинством. Но это – через год примерно события мелькали тогда, как картинки в калейдоскопе. Вот тогда Игоря ему и представили. Игорь как раз ушел из Демпартии, а разочарованный в лидерах демдвижения Клейн с несколькими энтузиастами собирался организовывать новую партию, исключительно из интеллектуалов, которая бы сочетала высокие моральные устои с идеалами социальной справедливости и рынка. Словом, профессор Клейн в жизни оказался утопистом, из тех, кого нещадно критиковал в своих прежних работах, он верил в «улучшенную шведскую модель» и до поры не замечал, что происходит в России. Правда, прозрел он довольно скоро и тотчас отказался от партстроительства: настоящих сподвижников не нашел, с интеллектуалами было туго, зато тут же набежало множество всякой, как тогда говорили, демшизы.

Году в девяностом, в самый разгар партстроительства, Игорь побывал у профессора Клейна дома. Обстановка у профессора была вполне совковая – старый шкаф, вытертый диван, стандартные книжные полки, зато библиотека… Сплошная IMKA – пресс, тома Солженицына, Сахарова, Амальрика, Восленского, Авторханова, Зиновьева… Даже Синявский с Даниэлем и отпечатанный на Западе «Доктор Живаго». У нас этот роман к тому времени издали, но у Клейна – шестидесятых годов, с закладками, с комментариями на отдельных листах. И множество историков, запретных и западных, на английском, французском, немецком… Опять же, издательство «Посев», журнал «Континент», русские философы начала века, знаменитые «Вехи» и «Смена вех», евразийцы, славянофилы, западники, Плеханов, Серно-Соловьевич⁴¹, Михайловский⁴², Лавров⁴³, десятки монографий по народничеству, по эсерам, воспоминания лидеров белого движения, собственные его книги, самиздатовские лекции по истории и – Маркс, Энгельс, Ленин, Бухарин, Троцкий. Профессор вовсе не отвергал классиков, хотя и считал Октябрь семнадцатого величайшей, трагической и преступно й ошибкой.

- То, что произошло, безвозвратно, - говорил он в тот раз. – Россия оказалась в тупике. У истории нет обратной дороги. Помните, у Достоевского: «тысячу лет понадобилось России, чтобы вырастить свою лучшую тысячу». Тысяча лет потребовалась, а разбазарили за один день… Философские пароходы, геноцид интеллигенции, дворянства, крестьянства… Разрыв – народа, его души, его историю… Разрыв между прошлым и будущим… Братоубийство, репрессии не могло не подорвать нравственное состояние нации… Семьдесят лет страха и лжи… После Ивана Грозного с _____________ - смута. После октябрьского переворота – смута. И сейчас опять – не выздоровление, но – новая смута.

Повторяющиеся циклы, все более короткие… Выздоровление не будет ни скорым, ни легким… Дело не только в макроэкономике, в отношениях собственности, в конкурентоспособности, в технологиях… Дело, прежде всего, в людях.

Homo soveticus – это особый тип, семьдесят лет его выводили сталинские садоводы, потребуются десятилетия, чтобы создать человека цивилизованного, нового, иного. Человек – самое консервативное звено перестройки… Нельзя лечь спать коммунистом, а назавтра проснуться демократом…

Либерализм, - продолжал Клейн, - очень разумное течение. Но для других стран, западных. Хотя и там он мало где существует в чистом виде, без сильного социального государства. У нас же, при нашем нетерпелизме, при всеобщей вере в государство, при многолетней зависимости от него во всем, либерализм должен сочетаться сильной социальной политикой. Нам ужен не либерализм, но социал-либерализм, конвергентный строй, который сочетал бы достоинства двух систем: рынок и социальное государство. В прежней советской системе тоже были не одни недостатки, но в конце она отстала безнадежно, оказалась нереформируемой, настоящее социальное государство возникло не у нас, а в Швеции и Германии. А значит, нужно создавать сильную социал-либеральную партию. Должны мы, интеллектуалы, когда большинство извлеклось антикоммунизмом и вместе с лоханью грязной воды хочет выплеснуть и ребенка. Мы обязаны помнить, анализировать историю…

Партия наша не возьмет власть, интеллектуалы всегда в меньшинстве но нужно использовать весь моральный авторитет. Власть вынуждена будет прислуживаться к нам. Мы должны противостоять охранителям, сталинистам, но и либеральному фундаментализму и популизму – тоже.

Свобода и справедливость в одном флаконе. Они двуедины, неразрывны. Вот наше кредо.

Очень убедительно говорил профессор, очень правильные слова, и мысли тоже, но что-то интеллигентское, беспомощное было в нем – не организатор. Ума и знаний высоколобым было не занимать. Но… как-то очень скоро они оказались в стороне, не у дел, как и вчерашние диссиденты, которые боролись с режимом.