Buch lesen: "Фантом"

Я всё помню.

Вторая неделя жизни в Петербурге. Август две тысячи восемнадцатого года. Я иду по Невскому проспекту, то и дело проверяя телефон, высматривая друзей перед концертом. Проплывает под мостом катер, оставляя за собой огненные блики, по мостовой женщина гуляет с двумя собачками на длинных поводках. Свет окрашивает золотом часы на фонарном столбе, прохожие спешат по своим делам, пряча руки в карманы. Мимо проезжают машины и лазурные автобусы в темпе спокойного города, в стёклах отражается небо. Туристы фотографируются, воздушные шарики рвутся в облака, косые лучи скользят по брусчатке, мигают светофоры, в упоительном ритме вечернего Петербурга. Стоило мне обернуться, как дыхание перехватило: это был он. Всего на мгновение наши взгляды встретились, и он, резко изменив маршрут, побежал ко мне. Он бежал сквозь расступающуюся толпу, а затем бросился через дорогу — прямо на красный. Моё сердце замирало с каждым его шагом. Это был мой Вениамин — выдуманный друг детства, для которого я когда-то придумала смешное прозвище. Ошибиться было невозможно: его черты я узнала мгновенно. Он отчаянно пробирался сквозь расступающихся людей, упрямо и взволнованно ловя мой взгляд, словно больше всего на свете боялся потерять меня снова. И вот между нами остался всего метр. Мы без слов бросились друг другу. Время в этот миг будто остановилось: толпа проносилась мимо, а город внезапно замолчал, унося куда-то уличный гул. Ветер трепал его каштановые волосы, достававшие до воротника пальто. Я сразу узнала этот аромат, знакомый с самого детства — сладко-хлебный с тонкой прохладной арбузной ноткой. Я придумала его в раннем детстве, помнила на протяжении всей жизни. В октябре прошлого года мы с подругой провели обряд по старинной книге. Ради любопытства решили оживить моего воображаемого друга — это был чистый эксперимент. После этого я слишком ясно вспоминаю его: наше лето, поездки на Байкал, то, как он с товарищем открыл хобби-центр... Всё это кажется до боли реальным, словно так и должно было случиться. Но вопреки всем ожиданиям, на самом деле мы так и не встретились. Я предсказала себе будущее ещё в марте, но оно не сбылось. И вот уже август, я иду по Невскому проспекту. С момента переезда в Петербург, я окончательно перестала верить, что тот ритуал мог сработать. Смирилась с тем, что выдуманный друг никогда не станет настоящим. И вот наши взгляды наконец встречаются в реальной жизни. Сначала я испугалась, что обозналась, но бросился за мной. Мы стояли посреди Невского, словно сумасшедшие. Он крепко прижал меня к себе, и в его взволнованном голосе послышались слезы. Я не могу поверить в случившееся, и тоже плачу от переполняющих чувств. Сквозь шум пробивались крики чаек, где-то рядом дышала Нева, и этот аромат… Если это сон, я не хочу просыпаться. Он помнил всё: ту встречу в марте, наше знакомство, совместные поездки и долгие дружеские посиделки. Помнил, как на берегу он впервые признался мне в любви, положив начало красивым отношениям, которые мы прожили в нашей общей памяти... Мы оба помнили это до мельчайших деталей, хотя в реальном мире ничего не произошло — судьба развела нас задолго до этого момента. Все эти месяцы он отчаянно искал меня, пока я окончательно теряла надежду на то, что мы когда-нибудь увидимся. Но сейчас, посреди шумного Невского, он наконец догнал меня и с силой прижал к себе, словно боялся, что я снова исчезну. Я уткнулась носом в его пальто, вдыхая тот самый знакомый с детства аромат.

— Наконец-то я тебя нашёл! — глубоко вздохнул он, утыкаясь подбородком в моё плечо, немного дрожа от слёз. — Ты даже не представляешь, сколько я тебя искал!

— А я уже не верила… — прошептала я в ответ, изо всех сил цепляясь за его плечи.

Глаза застилали слезы, но его родной шёпот звучал у самого моего уха:

— Это я! — выдохнул он. — Слышишь? Это я, я всё помню!

— Я тоже! — вытирая рукавами слёзы, отвечаю я, не слыша своего голоса.

И больше всего на свете я боялась проснуться сейчас. Боялась, что эта встреча окажется такой же иллюзией, как та память о встрече в марте, которой не случилось. Я всегда боялась этой суровой реальности, где чудес не бывает.

1 глава

История Восточной Европы начала нашей эры во многом строится на догадках. Но главная её загадка — аваоны, чьё существование до сих пор не доказано наукой. Единственный источник информации о них — редкие старые тексты. При этом глубина и сложность самих рукописей прямо говорят о том, что аваоны были культурно зрелым обществом. Им приписывают использование латинской письменности, а также наличие сложной системы обычаев и богатого фольклорного наследия. Аваоны придумывали сказки и верили в них, не смотря на фантастический сюжет, там отражался их жизненный опыт. В книгах и свитках древних аваонов упоминались не магические обряды, особенные ритуалы, действие которых объяснялось силами природы или божественным даром. Они поклонялись Богу-творцу, и всё, что давала природа, воспринималось посланием свыше. Внешне эти люди отличались высоким ростом, красотой, светлой кожей, носили множество колец, браслетов и ожерелий. Женщины имели почёт и уважение, мужчины славились добротой и отвагой. Одеждой им служил практичный ансамбль из туники и плотного плаща, который, в зависимости от сословия, мог быть украшен вышивкой или пурпурной каймой. В древних источниках народ упоминался загадочным, мудрым, на редкость гуманным. Историки предполагали, что аваонов никогда не существовало, что их придумали. Нет ничего более необычного в легендах, чем аваоны, на старинных картинах изображённые в лесу, у ночных костров, играющими на гуслях, в необычных длинных шляпках. Их врагами считалось племя герзидов, кочующее в те времена. Герзиды отвоёвывали земли, хладнокровно расправляясь с каждым чужаком на своём пути. Герзидов считали дикарями, жестокими язычниками, приносившими в жертву людей своим богам. Основным идолом герзидского племени был древний бог тишины – Иргерн, олицетворяющий внутреннюю человеческую пустоту, противоречащую жизни. Жертвы Иргерна – только самоубийцы. Герзиды верили, такая жертва угодна Иргерну, и он продлит жизнь племени, одарит великой силой. В конце второго века, племя герзидов столкнулось с аваонами, несколько лет тянулись кровавые битвы. Свитки аваонов наполнились страшными историями о том, как дети добровольно шли к алтарю, в честь Иргерна. Он изображался громадным человеком в мрачных лохмотьях с головой собаки, имевшей вытянутые длинные челюсти. Аваонские друиды изобретали способы защиты от кровожадного демона - Иргерна. Им удалось создать книгу, сплетённую из множества страниц, там истории и мифы, обряды и ритуалы, направленные на защиту от чар идола герзидов. Обложка старинной рукописи была украшена камнями, на ней красовалась картинка – символ в виде сплетённого десятигранника. Книга хранилась веками, передавалась поколениями, герзиды и их потомки охотились за ней, с целью уничтожить. В конце второго века, племя герзидов жестоко распарились с аваонами, те бежали в разные страны. Рамон Ольвер – аваонский друид, отдал за свой народ жизнь, перед гибелью он произнёс пророчество, о том, что, если их книга уцелеет до начала двадцать первого века - Иргерн будет убит, потеряет силу и власть над человеком. Это стало главной причиной того, что тайные последователи герзидов, после расправы над аваонами, искали книгу по всему свету, а потомки аваонов её берегли и прятали. Рукопись переписали в средневековье, когда был уничтожен первый оригинал, история повторилась в восемнадцатом веке. Аваонский манускрипт восемнадцатого века сохранился до наших дней, а на обложке по-прежнему был изображён многогранник. Существование книги осталось единственным доказательством ушедшей эпохи древних аваонов. Они верили в неизученную силу человеческого воображения, способного стать защитой от всего, что угрожает жизни. Согласно древним писаниям, были люди, обогащённой и необогащённой души, первые обладали богатым воображением. Аваоны верили: лишь сильное воображение способно защитить человека, через создания воображаемых друзей в детстве. Только придуманный человеческий образ, являл собой самую сильную защиту от Иргерна. На страницах древней книги сохранились записи, толкующие о том, как оживить воображаемого друга и условия, при которых это считалось возможным. Основное условие – это всякое первоначальное отсутствие безумства, гармония с реальностью, только благородная цель, вторым условием является человеческий образ, третьим условием – детство. Воображаемого друга мог создать ребёнок, и оживить не раньше, чем через десять лет. За это время образ выдуманного человека обрастает необходимым количеством подробных признаков, наполняется живой энергией, способной защитить. Аваоны верили, что, оживляя своих воображаемых друзей, получают защиту. Сложно было серьёзно отнестись ко всему, о чём писали древние люди. Обряд оживления сравнивали с обращением к Богу, просьбой послать на землю нового человека, и не всегда, но редко, природа положительно отвечала, упоминались легенды об оживших воображаемых друзьях. После того, как подобные обряды возымели действие, Иргерн отступил. В конце второго века, спустя время после смерти аваонского друида, Иргерн начинает искажать мысли людей, создававших в детстве воображаемых друзей. Причиной было пророчество о смерти Иргерна от руки воображаемого друга, как неуловимого существа для чар герзидского божества. Человек, который возненавидел воображаемого друга - теряет защиту, и насыщенная душа, становится бессильна перед Иргерном. Жертва должна уйти из жизни по своей воле, только так идол герзидов отнимал силу души. Он питался таким способом. Нередко Иргерн использовал воображаемых друзей, как причину для самоубийства своих жертв, внушая обманом скверные мысли. Воображение хрупкое для всякого осквернения, оно послушно примеряло на себя все кошмары, а человек с трудом различал правду и ложь. Несмотря на это, аваоны писали, что воображаемого друга ни что испортить не может, идол герзидов способен повлиять только на внешний обличий. Воображаемых людей аваоны наделяли особыми привилегиями, то, что создано ещё ребёнком, имеет чистую душу, не смотря на мысли и фантазии в дальнейшем. Иргерн воспользовался тем, что есть.

Упоминались два типа оживления – осознанное и неосознанное. При осознанном оживлении воображаемый друг появляется в первозданном облике, но совершеннолетним, имея задатки, которые мог бы придумать хозяин, но всё продумать до мелочей невозможно. При неосознанном оживлении, которым тайно дирижирует Иргерн, человек совершает те же действия, не догадываясь о последствиях. В таком случае демон искажает облик воображаемого друга как ему вздумается, чтобы застать жертву врасплох, напугать, обмануть и запутать. Страх и ненависть к воображаемому — ничто по сравнению с возможностью встретить своё творение живым и устрашающим. Иргерн взял на вооружение этот способ не только для того, чтобы предотвратить пророчество. В ответ на манипуляции Иргерна, аваоны создали ещё один обряд — возможность путешествовать в прошлое, чтобы исправить плохие мысли о воображаемом друге и бороться Иргерном. Всё потому, что эти плохие мысли могли обманом повлечь за собой безумие и смерть. Нередко всего лишь мысли оставляли неизгладимый отпечаток в судьбе человека и мешали жить. Время —единственный и самый сложный способ исправить это, защитится от Иргерна. Нередко оживленные воображаемые друзья тесно роднились с хозяевами. Но имея о своём необычном друге скверные воспоминания, хозяин продолжал оставаться жертвой Иргерна. В таком случае оживление было напрасным и опасным, а возможность породниться могла стать роковой, так как вызывала у человека мысли о самоубийстве. Эти действия внушал Иргерн; глупостью, абсурдом он сводил сума своих жертв. Оживление воображаемого друга, с которым могли быть связаны скверные мысли, было нежелательным, привлекало демона. Путешествие во времени оказалось единственным способом это изменить.

Перемещение в прошлое — событие, которое не запоминается. Там можно увидеть себя в юности, но сам человек останется лишь собственной взрослой копией. Из-за этого путешественнику во времени придётся заново пережить все тяготы социализации, да и сразу изменить или предотвратить ничего не получиться. Чтобы исправить плохие воспоминания о воображаемом друге и не сойти от них с ума в будущем, придётся в прошлом пройти через ловушки Иргерна и преодолеть их, не поддаваясь обману. Только победа над злом в своём сердце однажды станет утром в будущем, где нет и не было плохих мыслей о лучшем близком друге. И пусть скверные мысли всегда эфемерны, а воображаемый друг никогда не станет творить зла, человеческое воображение обмануть слишком легко. Если что-то ужасное уже представилось, то, при всей фальшивости, оно наносит вред. Аваоны рассказывали: если обряд перемещения во времени не работает, значит человек уже был в прошлом и не сумел справиться с трудностями. Шанс только один. Поразительно, но древние аваоны оказалось первыми, кто описал большие расстояния от небесных светил до земли, и звёздный свет называли «прошлым». Нередко жертвами Иргерна становились и те, у кого не было воображаемых друзей, и страдали они куда больше. Когда счастливые люди добровольно выбирают смерть, а окружение не может разгадать причины такого поступка, речь, скорее всего, идет об упомянутом демоне. Часто Иргерн временно отстранялся от жертв выжидая удачного случая вернуться. Страшные вещи писали об Иргерне древние люди, о его свирепости, хитрости. О присутствии Иргерна говорилось, если звери в панике разбегались и прятались, когда воздух был пропитан терпким ароматом горького миндаля и тяжелым, сырым запахом выделанных шкур. Аваонский манускрипт был наполнен легендами о воображаемых друзьях, ставших настоящими людьми, что появлялись без крова и первый месяц существования попадали в обстоятельства, дающие всё нужное для жизни. Если воображаемый друг сам ничего не станет предпринимать в этот первый месяц настоящей жизни, то ждёт его судьба бродяги.

В книге говорилось о важном равновесии между воображением и реальностью, о том, что создание нового человека Богом, возможно лишь в крайней необходимости. Ни один историк не смог бы поверить в силу этих обрядов. Именно этим аваоны поставили историю своего существования под сомнение. Манускрипт остался ценным по своей древности и уникальности. Последняя книга десятки лет хранилась в Индии, позже была переправлена в Россию, летом в две тысячи четвёртом году её выставляют на аукционе в Сибири, где один коллекционер покупает её. Обладатель книги осознавал, что за этим манускриптом охотились десятилетиями. Теперь его дом перестал быть безопасным местом — тень древних герзидов, чьи потомки, возможно, до сих пор живут среди людей, легла на его порог.

2 Глава

Стоял теплый сентябрь, но город оставался чужим и нелюбимым. На душе было мрачно, и даже красивые пейзажи вокруг казались какими-то однообразными и скучными. Всё это время я чувствовала тяжелое одиночество и предавалась мечтам, которым не суждено было сбыться. Снова вернулось то самое чувство, знакомое со школьных лет — бесконечное ожидание перемен или чудес, хотя, если быть честным, они никогда и не были настоящими чудесами. Шёл третий курс, и только тогда я окончательно поняла: с выбором вуза я совершила ошибку. Несмотря на то, что я была круглой отличницей, это осознание давило на меня. В такие моменты я всё чаще вспоминала своего воображаемого друга, который был со мной лет с двух. Это был длинноногий, статный юноша с необычным именем, каштановыми волосами до плеч, аристократично бледной кожей и алыми губами. В моих мыслях он всегда появлялся в синей джинсовой ветровке, таких же брюках и красной бейсболке. Всю жизнь меня преследовал его особый аромат — мятный хлебный и сладкий. Но сильнее была его живая аура, хранившая в себе сильный дух: упрямый и хитрый, дерзкий и проницательный, покровительствующий и жадно любящий. Я всегда ощущала рядом живую, сильную душу, которая была мудрее и наглее. Это раздражало меня как создательницу. Теперь, в две тысячи тринадцатом, ко мне приходит осознание: я тоже влюблена в него. Нас связывает слишком многое, а причиной всему стало моё долгое одиночество. Детство без отца, первые друзья-мальчишки и несбыточная детская мечта о братьях — всё это воплотилось в нём.

Сегодня в институте я встретила профессора Полякова. Оказалось, это тот самый дядя Лёня, наш давний сосед по двору. Помню его очень добрым человеком: он обожал возиться с детворой, угощал нас сладостями и знал бесконечное множество историй. В его доме постоянно кипела жизнь — взрослые то и дело собирались на душевные застолья. Я знала, что в те времена он часто бывал за границей, но и представить не могла, что дядя Лёня — серьезный психотерапевт и кандидат наук, а его поездки были важными симпозиумами. Иронично, ведь я частенько шутила, что мне самой не помешал бы такой специалист. В моей памяти осталось много странностей, которые теперь казались просто забавными, хоть я и не сразу в этом призналась. О самом Леониде Ермолаевиче я помнила немного: он был очень светлым, улыбчивым и доброжелательным человеком. В памяти даже осталось какое-то слащавое ощущение от его образа: стоило ему заговорить, как этот характерный чуть гнусноватый голос вернул меня во времена нашего соседства. Леонид Ермолаевич выглядел точно также как и тогда: та же аккуратная серебрящаяся седина, умение улыбнуться глазами, гладко выбритое лицо и строгий безупречный костюм. Он приехал к нам в институт, чтобы прочитать лекцию и вряд ли узнал бы меня в лицо, но, заметив мою фамилию в списке, начал внимательно приглядываться. В какой-то момент Леонид уточнил, не наша ли семья проживала по такому-то адресу. Когда я подтвердила это, Леонид Ермолаевич искренне и радостно меня поприветствовал. Поразительно, но за столько лет он почти не изменился. В конце занятия он попросил меня задержаться, чтобы немного побеседовать. Я подумала, какая это редкая удача — наконец-то поговорить с профессионалом такого уровня. Мне нравилась его манера интеллигентного, мудрого, очень мягкого и тактичного человека. Когда аудитория опустела, Леонид Ермолаевич сел за стол и приглашающим жестом указал на стул напротив.

— Виктория, ну расскажите, как ваши дела? Как поживают родные, как их здоровье? — его голос звучал мягко и негромко.

— Всё в порядке.

Он понимающе кивнул:

— Да-а… Много времени прошло… Но я вас прекрасно помню. Сколько вам сейчас исполнилось, если не секрет?

— Скоро двадцать один, профессор.

— Батюшки, — он чуть прищурился, глядя куда-то в сторону. — Как стремительно летит время, просто поразительно.

— Леонид Ермолаевич, я и не знала, что вы психотерапевт. Мне кажется, мне нужна помощь специалиста. Дело не только в том, что я узнала об обсессивно-компульсивном расстройстве, которое есть и у меня, и у многих в моей семье.

— Вот оно как… — профессор по-доброму усмехнулся. — И вы, стало быть, решили не откладывать дело в долгий ящик и самостоятельно себе вердикт вынесли?

— А почему нет? — я пожала плечами. — У меня все симптомы сходятся один в один.

— Вот как... И что же вас беспокоит сильнее всего? Расскажите, Виктория. Если хотите, мы можем обсудить это прямо сейчас.

— Знаете, я всегда была одна. Одиночество преследует меня сколько я себя помню. Друзей нет, хотя в детстве кто-то и мелькал рядом. Я совсем в себя не верю, да и близкие в меня никогда не верили.

— Сейчас многие жалуются на нехватку общения, такое уж время, — осторожно заметил он.

— Нет, это другое. Мне всегда было пусто. Ребёнком я часто чувствовала себя лишней, ненужной. Мне отчаянно хотелось любви, внимания, но было только холодно и одиноко. Отца не было, и со временем я поняла, насколько это глубокая, незаживающая рана...

— Понимаю. В неполных семьях это частая боль. Но я помню, какими чудесными были твои детские рисунки. Может, творчество хоть немного помогало тебе справляться?

— С двух или трёх лет у меня был выдуманный друг, — начала я. — Я знала, что его не существует, но представляла его рядом каждый раз, когда становилось страшно или одиноко. Это было моим спасением.

— И каким же он был, твой друг? — спокойно и с искренним интересом спросил Леонид Ермолаевич.

Я совсем не ожидала такой серьезной реакции.

— Высокий, статный юноша. Каштановые волосы до плеч, очень светлая кожа и яркие губы... Примерно так.

— А имя… Как-то же ты его называла?

— Спектакль, — ответила я и тут же, смутившись, прикрыла лицо руками. — Это просто прозвище. Понимаете, мне тогда было немного лет.

Профессор Поляков понимающе улыбнулся и кивнул. Я добавила:

— Да, я настоящая фантазерка. Всё детство и юность я сочиняла истории, и он был главным героем почти в каждой из них. У меня был свой мир, бесконечный сериал со множеством персонажей и сюжетных линий, тесно связанных друг с другом.

— И этот юноша, стало быть, являлся центром этой вселенной? — спросил Леонид Ермолаевич.

— Да, — я всё еще смущённо улыбалась, чувствуя себя ребёнком.

— Ну что ты, Виктория, не нужно прятать глаза. Наше подсознание — штука мудрая, оно лишь создавало для тебя психологическую защиту. К чему здесь смущение?

— В этом году я осознала одну вещь. Раньше меня пугала мысль, что будь он реальным, он любил бы меня до безумия и не отходил бы ни на шаг. Это даже раздражало. А теперь я вдруг поняла: как бы я хотела его увидеть! Я годами чувствую его энергетику, его любовь, хоть это и звучит глупо...

— Стало быть, этот образ вам действительно необходим… — задумчиво кивнул профессор. — Виктория, а как складываются ваши отношения в семье? Неужели даже среди родственников вы не ощутили душевного тепла?

Я вздохнула нервно. Он попал в самую точку: я действительно пыталась сблизиться с дальними родными, но всё закончилось крахом. Я ведь даже не успела об этом рассказать, он догадался сам.

— Однажды я бывала у дальних родственников. Они обвинили меня в воровстве, — горько ответила я. — А потом долго смаковали, какой «неправильной» я выросла.

— Оставим пока их… — профессор отмахнулся. — Но скажите, Виктория, почему же вы чувствовали себя сиротой? Насколько я помню, родители вас любили...

— Я всегда была на заднем плане. Той самой «странной Викой», которую стыдно показать гостям. Позже у меня никак не ладилось с друзьями, а подруги рано или поздно исчезали. Я была уверена: причина только во мне.

— Видите ли, когда мы искренни верим, что причина всех неудач в нас, мы невольно транслируем это миру, — задумчиво произнес он. — Если вы чувствовали себя «странной», то могли неосознанно дистанцироваться от людей первой, ожидая, что они всё равно уйдут. Это защитный механизм: легче оттолкнуть, чем быть брошенной. Скажите, а та Вика, которую «стыдно было показать гостям» — какой она была на самом деле? Не глазами ваших родственников, а вашими собственными?

Я молчала, глядя на свои руки. Его слова попадали в самую цель, и от этого становилось больно. Всё так же с мягкой гнусавостью в голосе и внимательным взглядом профессор продолжал:

— Вика, — он впервые за разговор обратился ко мне так просто, по-соседски, — та «странность», за которую вас стыдили, на самом деле была вашей защитой. Ваш внутренний мир, ваш Спектакль, ваши рисунки — это была крепость. И сейчас пришло время понять: стены этой крепости защитили вас от того, чтобы окончательно сломаться под весом чужих ожиданий. Вы не «странная». Вы — уцелевшая.

— Уцелевшая? — я горько усмехнулась, наконец подняв на него взгляд. — Звучит красиво, профессор. Но на деле это ощущается просто как пустота. Знаете, я ведь никогда не обижалась. Я просто делала выводы. Если все вокруг говорят, что ты «не такая», ты просто перестаешь пытаться быть «такой».

Я замолчала, перебирая пальцами край тетради, а затем добавила:

— Вы говорите про крепость, но в этой крепости я совсем одна. Спектакль... он единственный, кто всегда был на моей стороне. Но ведь это тоже признак того, что я не справилась, разве нет? Нормальные люди находят опору в реальности, в друзьях, в родителях. А я построила себе несуществующий мир, потому что настоящий меня просто не переварил.

Леонид Ермолаевич слушал меня, не перебивая, и в его глазах появилось что-то похожее на грустную гордость.

— Ваши «выводы», Виктория — это и есть ваши обиды, просто упакованные в холодную логику, чтобы не так сильно болело, — мягко ответил он. — И то, что вы создали Спектакля — это не признак слабости. Это признак невероятной силы вашего разума. Вы не сошли с ума, вы не озлобились, вы нашли способ сохранить в себе способность любить и восхищаться кем-то, когда вокруг было только равнодушие. — Объяснил Поляков.

Он заглянул мне в глаза:

— Если говорить о реальности... Мы здесь с вами сидим и разговариваем. Это реальность. Я вас вижу. И я не вижу в вас ничего, за что было бы стыдно перед гостями. Наоборот. Мне кажется, гостям было бы очень полезно поучиться у вас такой искренности.

Я почувствовала, как по щеке всё-таки поползла слеза. Я быстро смахнула её рукой.

— И что теперь? — спросила я севшим голосом. — Что мне делать с этой «крепостью» дальше?

Он встал, давая понять, что аудиторию пора освобождать, но его движения были неторопливыми.

— Ваше задание на сегодня — самое простое и одновременно самое сложное. Перестаньте делать «выводы». Попробуйте сегодня хотя бы один вечер не оценивать себя чужими глазами. Не глазами теток, обвинявших вас в краже ложек, и не глазами исчезнувших подруг. Просто побудьте Викой, которая любит рисовать и видит красоту природы. Этого достаточно.

Я тоже поднялась, чувствуя страшную легкость, будто с плеч сняли невидимый, но очень тяжёлый рюкзак.

— Спасибо вам, Леонид Ермолаевич.

— Я в этом ничуть не сомневаюсь, — он подмигнул мне, собирая свои бумаги. — И помните, Виктория: если Спектакль снова решит заглянуть к вам на чай — не пугайтесь. Возможно, теперь он придет не для того, чтобы спасать вас от одиночества, а чтобы просто разделить с вами радость.

Мы вышли из кабинета вместе. В коридоре института было шумно, студенты куда-то спешили, но этот шум больше не давил на меня. Профессор еще раз кивнул мне на прощание и направился к выходу, а я пошла в сторону библиотеки, впервые за долгое время, не глядя себе под ноги. Я уже направилась к лестнице, чувствуя, как внутри медленно утихает дрожь. Но вдруг шаги Леонида Ермолаевича за спиной стихли. Я обернулась. Профессор стоял посреди пустого коридора, застыв в какой-то странной, напряжённой позе. Он смотрел не на меня, а куда-то чуть в сторону, за моё плечо, словно прислушивался к звуку, который слышал он один. Его лицо, до этого мягкое и доброжелательное, вдруг стало настороженным.

— Виктория, подождите, — негромко произнёс он.

Я остановилась, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах промелькнуло странное выражение — смесь скрытого узнавания и тревоги. Он смотрел так внимательно, будто пытался разглядеть что-то в моей ауре или в воздухе вокруг меня.

— Вы точно всё мне рассказали? — спросил он непривычно сухо. — Больше нет ничего... что вас беспокоило бы в последнее время?

Я сжала лямку рюкзака так сильно, что ногти начали впиваться в ладонь.

— Нет, — быстро ответила я, лишь бы не задрожал голос. — Всё хорошо, Леонид Ермолаевич. Правда.

Профессор еще несколько секунд смотрел мне прямо в глаза. Казалось, он хотел что-то добавить, какое-то важное предупреждение уже вертелось у него на языке, но в последний момент он словно передумал. Он едва заметно нахмурился, и этот страшный морок мгновенно исчез — перед со мной снова стоял добрый «дядя Лёня».

— Что ж, хорошо, — он кивнул, но в его улыбке больше не было прежней безмятежности. — Если вдруг появятся вопросы или что-то... изменится — непременно обращайтесь. Мои контакты у вас есть.

— Спасибо. До свидания, — выдохнула я и почти бегом бросилась вниз по лестнице.

Уже на улице, вдыхая прохладный воздух, я обернулась на окна института. Мне всё казалось, что профессор стоит там, у окна, и провожает меня взглядом, точно зная, что самое важное я всё-таки оставила при себе.