Buch lesen: "Эпический цикл. Троянская война: Утраченный эпос"

Предисловие

Многие из нас в детстве читали эпосы. Пушкин восхищался «Энеидой» Вергилия, многие авторы фэнтези вдохновлялись «Песнью о Нибелунгах», кто-то зачитывался «Песнью о Роланде», а почти каждый знает «Илиаду» и «Одиссею» Гомера.

С произведениями Гомера я познакомился уже в сознательном возрасте — решение было спонтанным, но впоследствии оказалось для меня определяющим. С детства меня привлекали мифы Древней Греции: подвиги Геракла, образы олимпийских богов, судьбы героев. Прочитав сначала «Илиаду», а затем «Одиссею», я был поражён масштабом повествования, силой поэтического языка, трагизмом и величием изображённых судеб.

Однако почти сразу возникли вопросы.

«Илиада» повествует о десятом годе осады Илиона — но что происходило до этого? Да, поэма упоминает причины войны и отдельные предшествующие события, однако целостной картины они не дают.

«Одиссея» начинается уже после падения Трои — и вновь остаётся значительный промежуток, о котором мы узнаём лишь фрагментарно. Между двумя великими произведениями словно существует разрыв, скрывающий важнейшие звенья общей истории.

Стремясь увидеть Троянскую войну как завершённый эпический цикл, я обратился к источникам и узнал о других поэмах, входящих в так называемый Эпический цикл: «Киприях», «Эфиопиде», «Малой Илиаде», «Разрушении Илиона», «Возвращениях» и «Телегонии». От них сохранились лишь пересказы, краткие конспекты, фрагменты и упоминания у позднейших авторов.

Тогда возник вопрос: возможно ли, опираясь на сохранившиеся свидетельства, реконструировать утраченные части цикла и представить события Троянской войны как единое последовательное повествование?

Так появилась эта работа.

Её задача — синтезировать известные античные источники и различные версии древней традиции, соединяя их в цельную композицию. Там, где свидетельства расходятся — например, в описаниях гибели отдельных героев или последовательности событий, — я стремился найти художественное решение, позволяющее учесть существующие трактовки, не разрушая логики повествования. Такой подход потребовал внимательной композиционной работы и бережного отношения к деталям.

Особое место заняла работа над формой. Освоение гомеровского гекзаметра потребовало значительного времени и дисциплины, однако сохранение эпического ритма было принципиально важно. В эпосе содержание и форма неразделимы: ритм создаёт ощущение древности, торжественности и судьбы.

Важно подчеркнуть, что эпос не является строгим историческим документом. Даже «Илиада» и «Одиссея» содержат анахронизмы, смешение эпох, гиперболы и активное участие богов в судьбах людей. Поэтому целью данной работы было не буквальное восстановление истории, а сохранение духа эпического повествования — его масштаба, трагической глубины и ощущения предопределённости.

Имя Гомера в тексте используется как условное обозначение автора традиции — без углубления в дискуссии о его историчности, которые требуют отдельного исследования.

После «Киприй» следует «Илиада», после «Возвращений» — «Одиссея». Настоящая книга соединяет утраченные звенья этого цикла и представляет Троянскую войну как завершённую эпическую историю — от её истоков до финала эпохи героев.

Киприи

Песнь первая. Судьба Геи

 
Муза, воспой мне о древних истоках поэм многославных,
С часа, как Эрида метнула плод золотой меж богинь.
Хитрая Киприда тогда узел судеб роковой развязала,
В час, когда юный царевич вернулся к отеческим стенам,
И из чертога царя увозил он прекраснейшую между смертных,
Гнев пробуждая в сердцах и готовя великие войны.
 
 
Рать собирали вожди, наполняя суда быстроходны,
Долго по водам блуждали они к берегам илионским.
Так десять лет пронеслось в сраженьях под гордою Троей,
Многих героев отважных Аид поглотил ненасытный.
Слёзы и кровь пролились, сокрушая великие царства,
Так начиналась беда, что в веках не забудут народы.
 
 
Поведай о Гее, что ношу несла в сокровенных недрах.
Люди, как листья древесные, землю стремились терзать.
«Доколе, владыка? — воскликнула Гея, стеная в отчаяньи, —
Сыны мои, словно черви, нутро моё роют без жалости!
Смертью дыша, они множат раздоры и кровью кропят мои нивы,
Тяжесть их дел нестерпима, молю, облегчи моё бремя!»
 
 
О, как стонала земля, многодетная матерь творений!
Словно под тяжким ярмом изнывающий бык на пашне,
Поле взрывал под свистом беспощадной и гневной плети.
Словно дуб исполинский, что буря исторгла с корнями,
Корни свои обнаживший, питавшие влагой истоки.
Словно лев, чьё могучее сердце пронзила стрела роковая.
 
 
Священные горы Олимпа под тяжестью градов склонились,
Что воздвигали цари в ослеплённой гордыне безумной.
Реки, мутнея, струились от судов, что неслись быстроходно,
Бороздили их воды, к далёким стремясь направлениям.
Лес вековой рассекали секиры из меди сверкающей,
И падали наземь стволы, что века простояли несгибно.
 
 
Звери лесные бежали в пустыни, в ущелья безводные,
Скрыться старались от ловчих, чья жажда пылала кровавой.
Птицы взмывали к зениту, где воздух прозрачен и чистый,
Но и туда долетали стрелы, неся в острие смерть.
Рыбы искали спасенья в пучинах морей непостижных,
Но и туда опускались сети, неся с собой горе.
 
 
Гея, земля, всетворящая, матерь богов и героев,
Собралась вся в себе, как ратник пред бурной сечой.
Так воззвала к Крониду, владыке перунов и молний,
Слёзы струя, что реки питали и вспучили воды.
Голос её был как гул подземный, дробящий утёсы,
Что низвергает скалы и рушит твердыни людские.
 
 
«О, Громовержец, чья власть распростёрлась над бездной небесной!
Ты, чей глас от края до края вселенной гремит непрестанно!
Ты, чей взор пронзает земные и морские глубины!
Взгляни на муки Земли, что вскормила и вас, олимпийцев!
Видишь, как множатся люди на лоне моём плодородном?
Как заполняют долины, и холмы, и склоны священные?
 
 
Видишь, как рубят леса, что были и славой, и кровом?
Как разрывают утробу мою, добывая металлы?
Как возводят грады, где прежде бродили лишь лани?
Как замутняют ручьи, что струились, как слёзы с небес?
Как убивают зверей и птиц, что жили в моей утробе?
Как попирают святыни надменным дыханьем своим?»
 
 
«Сжалься, Кронид Многомощный, над матерью, скорбью объятой!
Дай избавленье от бремени, что гнёт меня в прах!
Если ж не внемлешь ты стенаниям моим и мольбам не внемлешь —
Не удержу я поток, что в глубинах созрел безвозвратно,
И обрушусь, как лавы поток, унеся с собой жизни и зёрна.
Пусть же погибнет земля, если гнев твой не смолкнет вовремя!»
 
 
Так говорила Земля, и вздымались хребты от рыданий,
Море стонало в ответ, сотрясаясь от боли безмерной.
Реки, слёз её жгучих преисполнясь, бежали к пучинам,
Источники в страхе застыли, где бездна земная зияла.
Люди, в смятении бросив дома, молили о милости неба,
Ибо гнев, поднявшийся из недр, достиг звёздных чертогов.
 
 
Зевс же, воссев на престоле из злата и кости слоновой,
Выслушал речь её скорбную, думой объят беспредельной.
Брови, как тучи пред бурей, сомкнулись над зорким оком,
Молнии вспыхнули ярко во взоре, пронзающем бездны.
Громы, как сердце его, застучали в груди величавой —
Рокот их эхом прошёлся по сводам небес хрустальным.
 
 
Долго молчал он, как будто судьбы взвешивал на весах,
Где чаши — жизнь и погибель всего, что земля породила.
Боги, трепеща, затаили дыханье, боясь нарушить
Тишину, что повисла меж звёзд, как покров савана чёрный.
Ветры замерли, море стеклом затвердело в тревоге,
Даже эфир не дрожал, ожидая решенья великого.
 
 
Вдруг, потрясая кудрями, что львиной гривой вились,
Кивнул он — и эхо ударило в бездны мрачного Тартара.
Речь прогремела, как гул, рождённый в утробе хаоса:
«Слышал я стон твой, Земля, породившая даже бессмертных!
Вижу, как люди, забыв свой удел, преступили все меры:
Рубят священные рощи, и рвут твои недра с алчностью!
 
 
Вижу я бремя твоё — нестерпимо, тяжело, горестно,
Что возложили на плечи тебя поколенья бессчётные.
Люди, рождённые славить бессмертных, ныне в гордыне
Превзошли даже титанов, что небо хотели низвергнуть!
Рубят леса вековые — обители нимф быстроногих,
Роют глубины, где кровь твоя — рудою струится живой.
 
 
Воды священные мутят судами, златом гружёными,
Рыбу ловят в морях, что синели свободой некогда.
Зверя лесного гонят, как жалкую жертву презрения,
Птицу сбивают стрелой, уподобясь демонам алчным.
Всё истребляют вокруг, как саранча, что жрёт без остатка —
Нет им предела в жадности, нет уваженья к святыням.
 
 
Должно умерить их род, чтоб вздохнула Земля свободно,
Чтоб зашумели леса, и звери вернулись в дубравы.
Чтобы ручьи серебристые снова струились, как слёзы,
Рыбы плескались в волнах, а птицы пели в ущельях.
Чтоб святыни забытые ожили под сенью оливы,
И ветра шептали бы песни, славя творца мирозданья.
 
 
Войны пошлю я в великие грады, что к небу вздымаются,
Башни их, словно титаны, дерзают достать до Олимпа.
Глад и чуму я воздвигну, и стихии разбужу гневные —
Огонь, и воды, и ветер снесут их гордые храмы.
Пусть сами падут, не ведая меры, забывшие святыни,
И в прахе падёт человек, что поставил себя над богами».
 
 
Молвив, призвал он Фемиду, блюстительницу правды суровой,
Вечно у трона его восседающую в сиянье нетленном.
Волю свою запечатлеть в скрижалях судьбы неизменной
Он повелел — и явилась дева в ризах, светлее эфира,
С весами златыми в дланях — мерилом закона и правды,
Что без обмана и кривды вершили судьбы вселенной.
 
 
В белом одеянии, чистом, как снег на вершинах Парнаса,
С волосами, что струились, как воды Кастальского ключа,
С очами, глубже озёр, что таят в себе тайны веков,
С устами, что истину рекли, как родник среброструйный —
Так предстала Фемида пред Зевсом, чей гнев потрясал миры,
Низко склонив свою главу, начала речь голосом твёрдым:
 
 
«Кронид, многомудрый владыка земли и небес лучезарных!
Что повелишь ты рабе, смиренно стоящей пред троном?
Какую судьбу назначаешь ты смертным, что землю терзают,
И самой Гее-праматери, чьи стоны достигли Олимпа?»
Зевс промолчал на мгновенье, но молвил в ответ, исполненный силы:
«Внемли, о Фемида, услышь, что судьба людей и богов здесь!
 
 
Древнее помню пророчество, что Прометей мне поведал,
Тайну великую, страшную, Зевсу сокрытую прежде:
Если Фетида, богиня морская, родит от владыки Олимпа,
Сын её мощью затмит отца и низвергнет с престола Кронида,
Как я низвергнул Кроноса, правившего в годы титанов,
Чтобы престол мой стоял нерушимо и мир не пал в бездну.
 
 
Фетиду свяжу я со смертным, героем, прославленным в битвах.
Среди потомков Эака, что царствовал некогда в Эгине,
Пелей, доблестный воин, супругом богини пребудет.
Их же союз породит героя, чей свет озарит поколенья,
Славой бессмертною будет увенчан, но смертью отмечен.
Так предрекли это мойры, прядущие нити людские.
 
 
Дочь среброногую старца Нерея, владыки пучины,
В жёны герою даю, и союз их родит исполина.
Смертный родится от них, превзошедший величьем живущих,
Быстрый ногами, чья слава затмит и богов, и потомков.
Рать поведёт он судов к Илиону, высокому граду,
Крепости древней, которую Трос воздвигал с Илом когда-то.
 
 
Тысячи падут от разящего жала копья его меткого.
Вспыхнет война по воле моей и пожрёт многолюдные царства.
Бремя Земли облегчая под ношею тяжкой великой,
Миропорядок верну я, разрушенный злобою смертных.
Волю мою не изменит ни бог, ни титан, ни бессмертный!»
Так рек Кронид, чья эгида гремит, словно волны морские.
 
 
Фемида склонилась, приняв приговор непреложный,
Вписала его на скрижали, что Древо великое держит.
Скрижали, которые Стикс омывает, река нерушимой клятвы.
Так совершилась судьба земли, что страдала под бременем скорби,
И всех, кто живёт под солнцем, чей путь отмеряется с детства,
До мглы Аида, где тени блуждают в печали безбрежной.
 
 
Зевс восседал на престоле, кивнув величаво главою,
Что колыхалась под кудрями, словно львиная грива во гневе.
Тотчас призвал он Гермеса, вестника быстрого, крылатого,
Что меж бессмертными и смертными, будто бы ветер, скользит.
Громовержец промолвил, и голос его, как лавина,
Эфир потряс: «Гермес, сын мой! Неси эту весть небожителям:
 
 
Пусть все явятся на Пелион, где леса шелестят с Хироном,
Чтоб чествовать брак Пелея с Фетидой, владычицей моря.
Дочь Нерея, чьё лико затмевает волну прибоя,
Станет женой герою — и родится от них дитя,
Что копьём потрясёт миры, сокрушая твердыни и грады.
Пусть же явятся в злате, неся драгоценные дары!»
 
 
Гера, услышав, сжала кулак — ей не нравилось это решенье,
Аполлон же, играя стрелой, усмехнулся сдержанно:
«Брак?.. Интересно, чем завершится затея Кронида!»
А на Пелионе, в пещере, где мхи и тенистые своды,
Хирон коптил мясо, готовя угощенье для пира,
Ждал он Пелея-героя с Фетидой, грядущей женой.
 
 
Зевс же к Гермесу вестнику рёк, быстрокрылому сыну:
«Мчись же скорей к Пелею, что в славной Фтии обитает.
Весть донеси ты ему — он с Фетидой, богиней морскою,
Дочерью дивной Нерея, по воле моей обручится.
Ты же, посол быстроногий, помоги ему в деле великом,
Чтоб совершился союз, и был славен навеки средь смертных.»
 
 
Так повелел он — и Гермес, надев на стопы сандалии,
Что по воздуху носят его быстрее, чем дышит Борей,
Шлем на главу он возложил, и жезл, что усыпляет смертных,
Взял он в десницу свою — и ринулся вниз, как стрела,
Что изогнулася, сорвана вдруг с натянутой тетивы,
Иль как мысль, что скользит от края до края вселенной, —
От льдов Гипербореи до зноя песков южнокрайних.
 

Песнь вторая. Пелей и Фетида. Рождение героя

 
Долы пройдя и хребты, и моря, что шумят в отдаленье,
Мчался Гермес, вестник Зевса, сквозь бури и тучи густые.
Вот и Фессалия, край, где колосья под солнцем желтеют,
Где мирмидонцы, как львы, под вождём благородным сражались.
Сын Эакида, чей род от Кронида ведёт зарожденье,
Славный Пелей, чьё величье чтут и ахейцы, и фтийцы.
 
 
В долине под дубом, что грозам бросал вызов веками,
Пасли коней мальчуганы, чьи гривы, как вихри, вздымались.
Средь них Калидор, расторопный слуга, устремился к посланцу,
Путь указав ко дворцу, где Пелей восседал перед людом,
Мудрость являя и правя законы, прочнее железа,
Там, где в чертогах его вершились судьбы державной Фтии.
 
 
Вестник бессмертных богов опустился к высокому дому,
Смертным очам не открывшись, вошёл он в палаты златые,
Где мирмидонский владыка сидел меж старейшин почтенных,
Правду судил он народу, как доблестный царь и воитель.
Принял он образ Менетия, Актора славного сына,
Друга Пелея, с которым делил он и славу, и горе.
 
 
«Радуйся, славный Пелей, царь мирмидонцев могучих!»
Так обратился Гермес, облик обманный явив осторожно,
Голос понизив до шёпота, будто хранитель великой тайны:
«Выйди во двор, о владыка, есть дело, тебя ожидает.
Весть я принёс не для всех, не для слуха толпы или стражи:
Муж из далёких краёв пожелал говорить с тобою».
 
 
Встал Пелей, извинившись пред старцами, мудрыми в совете,
Вышел из зала широкого, полный тревожного чаянья.
С мнимым Менетием вместе прошёл он под сень виноградов,
Думая в сердце своём о посланнике странном, таинственном.
Там среди лоз виноградных внезапно сменился пришедший —
Встал пред Пелеем Гермес, быстроногий посланник бессмертных.
 
 
С жезлом в деснице явился, которым смиряет он смертных,
Светом небесным сияя, подобно звезде предрассветной.
«Здравствуй, Пелей, сын Эака, тебе я вещаю от Зевса,
Славный герой, чья судьба переплетена с волей бессмертных!»
Но усомнился Пелей в словах, чуя хитрость и тайну —
Речь Аргоубийцы узнал, что всегда изворотлив и скор.
 
 
Тут улыбнулся Гермес, не скрывая лукавой усмешки,
Вновь воссиял красотой неземною и вестничьим жезлом.
«Вижу, узнал ты меня, о Пелей, проницательный смертный!
Я Гермес, Зевса посланник, и тайну тебе возвещаю:
Что суждено тебе с Фетидой, богиней морскою, сочетаться,
Ибо такова воля Кронида, владыки бессмертных богов».
 
 
Пелей же, трепетный сердцем, ответствовал Аргоубийце:
«О Гермес, вестник бессмертных, скажи мне, за что я избран?
Сколь под широким эфиром живёт мужей благородных,
Больше свершивших деяний, чем я, незначительный смертный.
Чем заслужил я столь великую милость бессмертных владык?»
Скорбь и сомненье в груди у героя невольно вскипели.
 
 
Тут улыбнулся лукаво Гермес, продолжая беседу:
«Ратной твоей доблестью Зевс восхищён без сомненья,
Славой, что ты среди греков добыл многолетним усердьем.
Мойры уже золотую прядут нить твоей судьбины —
Брак тебе, смертному мужу, с богиней морской предначертан.
Сын твой великий затмит всех героев на поприще ратном.
 
 
Фетидой, дочерью древнего старца Нерея святого,
Что серебристой стопой рассекает пучины морские.
Ты должен взять её в жёны — такова Громовержца воля,
Ибо пророчество есть, что исполнится в срок неизбежный.
Зевс уступает её, опасаясь паденья Олимпа,
Власть сохраняя свою над миром и сонмом бессмертных.
 
 
«Как же? — воскликнул Пелей. — Я ведь смертный, простой человек,
А она — богиня морская, дочь старца Нерея великого!
Как мне к ней подойти? Как осмелюсь промолвить хоть слово?
Род наш не равен, и доля различна у смертных и вечных».
Страх ледяной пробежал по хребту благородного мужа,
Думы тяжёлые сердце его в тот же миг охватили.
 
 
Молвил на это Гермес, Аргоубийца прославленный:
«Слушай меня, Пелей, и внимай наставленью разумно.
Может, Посейдон поведал, а может, забыл я об этом,
Или Хирон, старый друг мой, шепнул мне однажды на ухо.
Может, Протей, принимавший бесчисленно разные формы,
Как укротить научил красоту, что подобна волнам беспокойным.
 
 
Ты же укройся в пещере меж скал и морских обломков,
Жди, когда будет одна, утомлённая лёгкой забавой.
Фетида ляжет на берег, расчёсывая длинные власы,
Златом сверкая, прелестью тела сияя в покое.
Бросься к ней быстро и смело, держи её крепко в объятьях.
Пусть не пугает тебя её гнев и холодное море.
 
 
Хоть и начнёт она козни, ведь в обманах она искусна,
Форму изменит свою: станет зверем и пламенем грозным,
Вихрем безумным, змеёю, водою текучей и быстрой,
Львом устрашающим станет пред взором твоим многократно.
Ты же не дрогни душою от образов страшных и грозных,
Крепче держи её в хватке, не отпускай и не бойся.
 
 
Долго она будет биться, меняя обличья бесчисленно,
Но утомлённая встанет в своём настоящем обличье
И произносит: “Зачем ты терзаешь мне тело, жестокий?
Кто научил тебя, смертный, держать меня столь неотступно?”
Ты же ответь ей тогда: “Ни огонь, ни вода не разрушат
Силы любви, что связала сердца повелением мойры”.
 
 
«После женися на ней, как велит священный обычай,
Свадьбу сыграйте свою на вершине высокого Пелиона.
Боги сойдут на ваш пир и почтут благородный союз ваш.
Сын у вас будет — герой величайший средь смертных земных,
Он превзойдёт даже отца и прославится больше предков,
Имя его сохранится в преданьях грядущих столетий.
 
 
Будет он, словно лев, и могуч, и отважен, как буря,
Быстрый, подобно орлу, в сражениях славу стяжает.
Даже бессмертных смутит он великою силой и духом,
Мудр и свиреп будет в битве, в походе и в каждом сраженье.
Слава о нём пронесётся сквозь годы в далёкие страны,
Память о нём сохранится во мгле поколений грядущих».
 
 
Так говорил Аргоубийца, посланник богов быстрокрылый,
А изумлённый Пелей лишь внимал, поражённый речами.
Снова слова подступали к устам его жадным к вопросу —
Но пред ним не было бога, лишь ветер, что шевелит листья,
Тонкий амброзии запах витал над равниной прохладной —
Знак, что здесь был олимпиец, но снова исчез меж эфиром.
 
 
Долго стоял он в смятенье, словно во сне пробуждённый,
Не постигая до конца, что случилось с ним в этот день судьбоносный.
Сердце его колотилось от волнения, мысли метались,
Ум не способен был сразу вместить всю важность услышанного.
Но возгорелось в груди его сердце желанием жарким,
Увидеть нимфу морскую, богиню среброногую светлую.
 
 
Вскоре Пелей, вдохновлённый любовью, отправился к брегу,
Где средь пещер и утёсов, омытых пенистым морем,
Ждала его роковая встреча с прекрасной богиней,
Той, что судьбой предназначена стать его верной супругой,
Матерью сына великого, чья будет слава безмерной,
Чья доблесть станет легендой для многих грядущих поколений.
 
 
Дочери старца морского, нереиды, резвятся беспечно.
Там он увидел Фетиду, прекрасней которой не знали
Ни среди смертных, ни даже средь вечных богинь Олимпийских.
Сердце его запылало огнём неземной, жаркой страсти.
Возжелал он всем сердцем исполнить наказ Громовержца,
Дабы судьбы исполненье свершилось по воле бессмертных.
 
 
Но не желала Фетида союза с мужем смертным —
Брак ей предрёк лишь печальный конец и лишенья:
Ведь предрекли ей, что сын, рождённый от смертного мужа,
Должен погибнуть в бою, хоть и будет славой увенчан.
Зная о том, что Пелей её ищет у кромки прибоя,
Стала она ускользать, избегая встречи с героем.
 
 
Стремилась укрыться от мужа, любовью к ней воспламенённого,
В бездну пучин погружаясь иль в скалы средь бурных валов,
Или в расселины камня, где эхо лишь пело в ответ ей,
Или во мрачные гроты, где тьма безраздельно царила.
Но взор Пелея, как молния, всюду её настигал неуклонно,
Вслед за богиней ступал он, ни разу не сбившись с дороги.
 
 
Средь скал, где с грохотом бьются валы об утёсы седые,
Где древний камень покрыт от времён густым зелёным мхом,
Замыслил Пелей, обуздавший пылавшую в сердце тревогу,
Загнать её в дом, что из камня стоял, тесноватый и тёмный,
В место, откуда бежать ей уже не дано было боле,
И, словно тигр, он метнулся вперёд, чтоб её удержать там.
 
 
В разные облики быстро меняясь искусством волшебным,
Фетида стремилась спастись от объятий настойчивых мужа.
Вот обратилась сперва в языки бушующего пламени,
Жар обжигающий вырвался вихрем из недр огневых.
Но не отпрянул Пелей, не устрашился огненной силы,
Смело шагнул он вперёд, невзирая на жгучие раны.
 
 
Знакома богам была стойкость героя, и волны морские
Тотчас умерили пламя, спасая от гибели смертного мужа.
Видя, что пламя уже не спасает её от погони,
В воду текучую нимфа стремительно перевоплотилась,
Между перстами Пелея стекая, как горный поток.
Но не сдавался герой, удержать её силой стремясь он.
 
 
Воду удерживал крепко, и вновь появлялась Фетида
В облике девы прекрасной, тщетно стремясь ускользнуть.
Трижды меняла она свой облик, и трижды являлась,
Тут воскликнула нимфа: «Зачем ты терзаешь мне тело?
Кто научил тебя, смертный, столь неотступно и дерзко
Следовать всюду за мною, презрев и богов, и стихии?»
 
 
Но неизменно герой сохранял непреклонность в решеньи.
«Ни пламя, ни влага любви не разрушат!» — воскликнул Эакид.
Так говорил он, сжимая богиню всё крепче в объятьях.
Сила его оставалась, как скалы морские, несокрушимой,
И удержала прекрасный и дивный облик богини,
Что порывалась бежать из объятий героя могучих.
 
 
Вдруг обернулась богиня свирепым львом разъярённым,
Гриву встряхнула, и когти острее мечей засверкали.
Рык сотрясал побережье, внушая смертельный испуг,
Пламя из пасти летело, как будто пожар среди волн.
Но наставления мудрого Гермеса вспомнил Пелей,
Крепче сжимая объятья, не дрогнув пред грозною пастью.
 
 
Ждал он, когда истощится волшебная сила богини.
Ярость сменила Фетида на хитрость змеи ядовитой:
Кольцами тело сверкнуло чешуйчатым блеском на солнце,
Ядом смертельным грозя, извивалась она меж камнями.
Снова Пелей, вопреки смертоносному жалу, не дрогнул,
Держит добычу, и чувствует — слабнет сопротивленье.
 
 
Сила волшебная тает под стойкостью мужа героя.
Птицей взметнулась тогда к небесам белокрылой богиня,
Тщетно пытаясь взлететь над морскою пучиною синей.
Но не разжал своих рук победитель ристалищ священных.
Так, удержав её крылья, мешал он подняться к эфиру,
Чуя, как перья под пальцами вновь превращаются в кожу.
 
 
Как возвращается облик прекрасной девы морской,
В дерево после того обратилась нимфа могучее,
Ветви раскинув навстречу лазурному своду небес,
Корни пустила глубоко в песок золотистый прибрежный.
Но обхватил её ствол неуступчивый сын Эака,
Чувствуя, как древесина смягчается, теплеет под пальцами.
 
 
В ярости новой предстала Фетида тигрицей свирепой,
Полосы чёрные резко легли на шкуру златую.
Когти стремительно рвали песок, разбрасывая в пене,
Глаза горели огнём, словно факелы в мраке ночной.
Но, невзирая на рык, на смертельно опасные лапы,
Крепко Пелей удержал её тело в своих объятьях.
 
 
Чувствуя, как утихает ярость богини прекрасной,
Силы волшебной лишившись, сдалась наконец дева моря.
Снова предстала в обличье своём изначальном прекрасном,
Слёзы блестели на веках опущенных, словно росинки.
“Воля богов, — промолвила тихо нимфа Фетида, —
Я принимаю судьбу, что назначена мне Олимпийцем.
 
 
Будь же ты мужем моим, о Пелей, повелитель народов!”
Так говорила она, и печаль светилась в очах её ясных.
Вскоре на высях зелёных, на склонах Пелиона лесистого,
Где источники бьют прозрачные, питаемые снегами вершинными,
Где рощи густые дают приют нимфам и дриадам стыдливым,
Где звери вольные бродят, не зная страха пред ловчими смертными,
 
 
Боги бессмертные там собрались, словно звёзды ночные,
Что в небесах без числа пламенеют, мрак ночной разгоняя.
Первым Хирон подошёл, меж кентавров мудрейший и добрый,
В дебрях пещер обитавший, обличьем и конь, и мужчина.
Он воспитал и Ясона, и мощного духом Геракла,
Дар принеся жениху, чтобы вечно потомки дивились:
 
 
Ствол притащил он из ясеня, росшего в высях Пелиона,
Ветром палимый суровым, в грозах закалённый, как сталь.
«Этот прими, — он промолвил, — дар, что защитой пребудет,
Путь твой укажет в сраженьях и дальних скитаниях трудных».
Так одарив, поклонился кентавр Пелею почтенно,
Зная, что мойры уже начертали им жребий великий.
 
 
Молвил Хирон, чьи глаза отражали вековую мудрость:
«Сын Эакидов, Пелей, чей род под призором Олимпа,
Слушай слова, что тебе я вещаю во знак благоволенья:
Силу несёт этот ясень, что крепче любой из кольчуг.
Но отнеси его к богу Гефесту, в горнило святое,
Чтобы копьё он сковал, чья слава вовек не увянет.
 
 
Будет оно тяжелее, чем руки любого из смертных,
Только один лишь герой совладает с огромным древком.
Гефест и мудрая дева Афина украсят металлом
Так, как пристало оружью великого в мире героя.
Станет копьё это знаком доблести, чести и славы,
Песни о нём не умолкнут, покуда стоят города здесь».
 
 
С острым копьём и доспехами дар получили Пелиды,
Медью сияли они, ослепляя собравшихся взоры.
Принял дары он и тихо сказал, сокрушаясь душою:
«Сыну, который родится, отдам эти латы священны,
Пусть он прославит наш род, облечённый великою славой».
Так он решил, и бессмертные знаменьем жребий скрепили.
 
 
В гроте просторном, где жил сей кентавр, убелённый годами,
Склоны седого Пелиона коврами цветными укрыли.
Ложе из трав ароматных цветами богов увенчали,
Стены пещеры сияли от злата и дивных убранств.
Горные выси зажглись от огней, разгоняющих сумрак,
Дивные ткани на скалах висели, пленяя пришедших.
 
 
Вот собрались уж на пир все владыки великой Эллады,
Многих племён властелины, герои, известные в битвах,
Друзья Пелея, деянья которого славились всюду.
Но и с высокого неба, покинув чертоги Олимпа,
Боги спустились на землю, чтоб честь оказать новобрачным,
Все, кроме Эриды злобной, богини вражды и раздора.
 
 
Зевс же сказал, возлежавший на ложе, украшенном златом:
«Славен союз этот будет, и песни о нём воспоются!
Дщерь морская и сын Эака — их род благословен будет!»
Так говорил он, и эхо катилось над горной вершиной,
Смех раздавался и звон кубков, наполненных нектаром,
Амброзия щедро дарилась бессмертным на пире великом.
 
 
Вышел Посейдон, владыка морей, в венце из морских водорослей,
Гордо ступая, как царь океанов, глубин и безбрежных вод.
Взор свой могучий направил на сонм изумлённых собравшихся,
В дар он принёс молодым быстроногих коней белогривых,
Балия с Ксанфом, божественных, ветру подобных в их беге,
Силой невиданной, молнии схожих, из пены рождённых.
 
 
«Вот, взгляните, о гости, на диво искусства бессмертных!»
Молвил Кронид и в ладони могучие громко ударил.
Тотчас явились прислужники, неся драгоценный ларец,
Массивный, из золота кованый, с камнями редкими дивно,
Что сверкали, подобно звёздам в безлунной ночи многосветной,
Вспыхивая и маня неземной красотой совершенства.
 
 
Поднял крышку ларца владыка богов величавый,
И все ахнули, узрев содержимое дивное оного —
Золотом, пурпуром, всеми цветами радуги яркой
Сверкали крылья волшебные, что покоились на ложе
Из мягкого шёлка, сотканного нимфами горными,
Охраняющими сокровища в недрах Олимпа священного.
 
 
«Внемлите речам моим, боги Олимпа и гости почтенные!
Ныне я дар преподнесть собираюсь невесте прекрасной,
Дар, что доселе хранился в тайных палатах Олимпа,
Дар, исполненный силы, что в руки смертного прежде
Не был дан никогда, по воле моей нерушимой.
Но для дочери моря, для нимфы, что выбрала смертного, — дам я.
 
 
Только немногим известна история крыльев волшебных,
Что принадлежали когда-то Арке, вестнице Титанов.
В битве великой, когда восстали Титаны на власть мою,
Арка служила им верно, неся их вести сквозь тучи,
Мчась меж землёй и небом быстрее ветра и молний,
На крыльях могучих, подобных радуге после грозы.
 
 
Ирида, радужная сестра её, мне служила верно,
В дни, когда небо дрожало от грома и молний ярких,
Когда сходились в сражении предвечном боги и титаны.
Ирида носила мои приказы по стану обширному,
В то время как Арка служила моим противникам гордым,
На крыльях блистающих мчась меж горами и морем.»
 
 
Но одержали мы верх над титанами в битве жестокой,
И были низвергнуты все они в мрачный Тартар подземный.
Арка же крыльев лишилась своих по воле моей высшей.
С тех пор хранил я их в тайных покоях Олимпа священных,
Ждал достойного часа и случая, чтоб подарить их тому,
Кто заслужит сей дар несравненный величьем и доблестью.
 
 
Ныне, Фетида морская, тебе вручаю я крылья сии,
Дабы могла ты скитаться меж сушей и глубью морскою,
Дабы могла посещать и Олимп, и царство Нерея,
Своего родителя старца, что правит пучиной бездонной.
Пусть послужат тебе они верно, как некогда Арке,
И пронесут через все пределы земные и водные.
 
 
Зевс умолк, и его голос, подобный раскатам громовым,
Еще долго звучал в ушах изумленных гостей пировавших.
Все взирали на громовержца с трепетом и почтением,
Затаив дыхание, словно боясь спугнуть торжественный миг.
Фетида же, склонив главу, принимала дар с благодарностью,
Щеки её разрумянились, как заря перед солнцем восходящим.
 
 
Гера, сидевшая рядом, тихо шепнула Афине:
"Видишь, как Зевс щедр сегодня? Но дар сей велик не случайно.
Фетида ведь станет супругой смертного, жизнь её сложится
Трудной дорогой меж двух миров, и эти крылья ей
Помогут в пути, когда станет тяжко, когда захочется
Вновь вернуться в объятья отца, в глубины морские."
 
 
Афина же, кивнув, отвечала царице негромким реченьем:
«Правда твоя, о владычица Гера, но есть здесь иное:
Этот дар есть свидетельство милости Зевса к Фетиде,
Ибо он сам предначертал судьбу, что её ожидает.
Разве не он допустил, чтобы сын её стал величайшим,
Славой затмившим героев, но павшим во цвете лет юных?»
 
 
Так меж собою богини вели сокровенную беседу,
Зевс же тем временем встал и простёр величавые руки:
«Пусть же сей день сохранится в сердцах собравшихся ныне,
Как единение мира бессмертных с уделом смертных.
Пусть же Фетида с Пелеем положат великое начало
Песни, что будет звучать, пока пребывают земля и небо!»
 
 
Громким восторгом гостей огласились высокие своды,
Льётся нектар золотой, словно полноводная река в море,
Песни звучат без конца, и веселье достигло вершины.
Смотрит Фетида на сонм пирующих за шумным застольем,
Держа в руках дар чудесный, о будущем тайно помышляя,
Где ей назначено стать матерью славного мужа.
 
 
Быстро Фетида тогда, по совету бессмертных владык,
Крылья надела, что были дарованы Зевсом могучим.
К белым плечам привязала ремнями искусно сплетёнными,
Чувствуя силу богов, что по жилам её пробежала,
Мощь, что дана лишь бессмертным богам и титанам великим.
Воздух вокруг неё тотчас зажёгся сияющим светом.
 
 
Склонилась нимфа над гладью морскою, в неё вглядываясь,
Видя в воде отраженье: глаза её звёздами были.
Крылья же, широко расправлены, радугой ярко сверкали,
Словно недавно над морем пронесшаяся гроза.
«Ныне я стала связующей нитью меж морем и небом», —
Тихо сказала она, ощущая тревогу в груди.
 
 
Тут из пучины морской появился Нерей многомудрый.
С грустью взирал он на дочь, что стояла над бездною моря:
«О Фетида, дитя моё, что совершаешь ты ныне?
Разве не ведаешь, дочерь, какая судьба ожидает?»
Нимфа же, тихо улыбкой отцу отвечая спокойной:
«Не устрашайся, родитель, ведь воля богов непреложна».
 
 
Тяжко вздохнул тогда старец, седой головою качая,
Знал он: решения дочери речи уже не изменят.
Молвил тогда он: «Да будет по слову твоему, дорогая.
Крылья сии не подарок единый, но тяжкое бремя».
Так произнёс и исчез в тёмно-синей пучине Нерей,
В небо взвилась Фетида, крылами над морем взмахнувши.
 
 
Взмахнула крыльями нимфа, и все восхитились чудесным,
Как поднялась над землёй она плавно, подобно птице,
Как воспарила над гротом, где пир продолжался свадебный,
Как закружилась над склонами лесом покрытого града,
Как устремилась она к небесам, широко расправившись,
Словно желая познать всю силу небесного дара.
 
 
Смотрит Пелей на неё, восхищённый прекрасной супругой,
Не предугадывал он, что однажды она удалится,
Что возвратится к отцу в глубины морские навеки,
Сына оставив ему воспитать в одиночестве скорбном.
Но в этот день ликованья исполнены были их души,
И представлялось, что счастье пребудет с ними вовеки.
 
 
Быстро рассеяли оба набегшую тень огорченья,
Снова на пире великом зазвенели златые сосуды.
К паре счастливой тогда из сонма бессмертных спустилась
Статная Гера-царица, неся драгоценную ношу.
Тихо умолкли певцы, поражённые дивным явленьем,
Боги и смертные вместе дивились владычице неба.
 
 
Гера, супруга Кронида, одетая в пышные ткани,
Где золотые узоры сверкали на белом хитоне,
В дар принесла молодым драгоценную дивную хламиду,
Цветом подобную морю, со знаками молний и звёзд.
Соткана нимфами горными с высшим искусством и тщаньем,
Чтоб покрывала она благородные плечи Пелея.
 
 
Брак сей устроила Гера, Фетиду с Пелеем венчая,
Всех олимпийцев созвав на великое пиршество смертных.
Боги сошли с высоты, наполняя чертоги сияньем,
Амброзий сладостный запах витал над шумящей толпою.
Радостно кубки нектарные к небу они поднимали,
Славя союз, что судьбою вписан в скрижали навеки.
 
 
«Прими же этот дар», — молвила Гера смиренно и гордо, —
«Дабы хранил он вовек память нашу о вашем союзе.
Пусть сей покров защитит от дыхания хладного Борея,
Силу и крепость даруя в часы испытаний суровых».
Так говорила богиня, и свет её очей был подобен
Блеску металла, что режет плоть, но не трогает дух.
 
 
Мудрая дева Афина, с глазами, подобными морю,
В светлых доспехах сверкающих, с щитом с головою Горгоны,
В дар принесла молодым свирель из тростника речного,
Что услаждает и слух, и сердце волшебною песней.
Коей тоску от души отгоняет искусный свирельщик,
Радуя сердце напевом, что ветер несёт над долиной.
 
 
«Эта свирель», — молвила дева, — «пусть станет залогом покоя,
Да послужит она знаменьем мира и радости в доме.
Голос её усмирит даже ярость кипящего моря,
Души наполнит добром и прогонит ночные тревоги».
С этими словами богиня вручила дар, и глаза её
Были полны света, что греет, но не жжёт никогда.
 
 
Гефест хромой, но искусный в работе с металлом волшебным,
Меч подарил жениху — клинок несравненный, могучий,
Острый, как мысль, и твёрдый, как воля бессмертных богов,
Рукоять украшена златом, орнаментом тонким и мудрым,
Ножны покрыты резьбой, повествующей древние были,
Достойный дар для героя, чья слава гремит по Элладе.
 
 
Афродита прекрасная, рядом с Дионой небесной,
Ликом сияя и станом божественным всех затмевая,
В дар принесла молодым златую фиалу, где Эрос,
Маленький бог, восседал, натянув тетиву из любви,
Стрелами сердце пронзая, даруя восторг и желанье,
Чтоб никогда не угасла любовь меж супругами вечно.
 
 
Затем подошли к Пелею и Фетиде Оры, богини прелестные,
Стражницы врат небесных, блюстительницы смены времён годовых,
В венках из цветов благовонных, из трав душистых, благоуханных,
Что распускаются в срок, отведённый богами всеведущими.
Стройные, лёгкие, словно нимфы лесные или горные феи,
С улыбками, что затмевают рассвет, озаряющий землю лучами.
 
 
Оры прекрасные, в пышных венках из цветов благовонных,
Дар принесли драгоценный: был то кубок златой чистейший,
Где отражались светила, как в зеркале водном глубоком.
«Дар наш прими, о Пелей, — промолвили девы прекрасные, —
Пусть напоминает он время, текущее вечно, безудержно,
Дни и счастливые, и горестные, что судили Мойры».
 
 
Когда же все дары богов были преподнесены,
Зевс, возгласив, обратился к собравшимся с высоты трона:
«Пусть же этот день станет началом новой истории!
Фетида и Пелей, ваш союз — знак единства миров,
Меж богами и смертными связь, что укрепит наши судьбы.
Да пребудет с вами милость Олимпа на долгие годы!»
 
 
Музы, дочери Зевса, явились на пир на Пелионе,
Пели о браке бессмертной с героем — о связи великих.
Слился их голос, как речка, скользящая между утёсов,
Словно Афродита сама благословила союз.
Пир был богат, и бессмертные щедро несли свои дары,
Чтоб укрепить этот брак и судьбу, что им уготована.
 
 
Но не явился Аполлон с Артемидой, сестрою своею,
На торжество многолюдное, полное света и славы.
Некто шептал: они знали, что будет рождён там герой —
Светлый, но краткий, как вспышка зари перед бурей грядущей.
Словно предчувствие скорби витало в их тайных раздумьях,
И в небесах ощущался холод несбывшейся радости.
 
 
Так завершался великий тот пир на горе многолесной,
Где сочетались любовью богиня с отважным героем.
Вскоре весть разнеслась о диковинной свадьбе по миру,
Люди дивились тому, что бессмертная избрала смертного,
Песни слагали о том, как Пелей завоевал Фетиду,
Сказы о том передали потомкам далёким своим.
 
 
Но не все понимали, какой роковой дар таится
В этом союзе: ведь сын их, герой непревзойдённый,
Станет причиной конца целой эпохи героической,
Войн опустошительных знаком, предвестником гибели Трои.
Время придёт, и услышат потомки рассказы об этом,
Память храня о деяньях, что были предначертаны богами.
 
 
На пиршестве славном, меж тем зародилась Эрида,
Спор тот губительный, что погрузит Илион в пламя брани.
Ныне ж не будем о том; ведь Пелей, сын Эака могучий,
С ним же Фетида среброногая, дочь Нерея седого,
Славой венчанный союз их ещё не воспет до конца был,
Неоконченные дела и свершений грядущих хранит их сказанье.
 
 
Минуло время недолгое после священного брака,
Вот уж Фетида под сердцем носит дитя обещанное,
Грозно гремят небеса, и волны морские бушуют,
Словно предвестье великого, что народится на свет,
Словно сам мир весь трепещет в ожиданьи рожденья
Того, кто станет величьем и гордостью смертных и вечных.
 
 
Но затаила Фетида в душе своей мысль потаённую,
Как бы сберечь своё чадо от гибели, что предрекли Мойры?
Как бы спасти от стрелы, что сразит его в битве троянской?
Думала дева морская, и замысел в сердце её созрел,
Как даровать своему сыну бессмертье, подобное богу,
Чтобы избег он судьбы, что Мойры ему предсказали.
 
 
Душистые травы смешав, и молитвой взывала к богам,
Чтобы послали дитя, что продолжит их род прославленный.
В родах, что длились всю ночь, вся в поту и в муках рождала,
Пелей же возле неё с волненьем и трепетом стоял.
Но когда мальчик родился, объял их обоих восторг,
Лишь сердце Фетиды терзала безмолвная скорбь.
 
 
В час, когда Пелей охотой был занят в далёких лесах,
Взяла Фетида младенца и в зал понесла потаённый,
Где среди тёмных колонн пылал огонь неугасимый,
Или, как молвят иные, готовила воду в котле,
Чтобы подвергнуть младенца испытанию огнём и водой,
Дабы узнать, бессмертен ли он или смертен, как люди.
 
 
Первый свой опыт свершила она над сыном старшим,
В пламя его погрузила, чтоб смертное всё истребить,
Но не сумел перенести сей младенец мучений ужасных,
Жизнь покинула тело, и плач разнёсся по залу,
Горько рыдала Фетида над первенцем бездыханным,
Но не оставила дума её о спасенье будущего сына.
 
 
Вновь понесла она сына второго к огню беспощадному,
Вновь подвергла испытанию его плоть человечью.
Но не выдержал юный и он, и угас, как светильник,
Гаснущий в вихре ветра, что с моря дует сурово.
Так погибали по очереди все её дети безвинные,
Шесть сыновей потеряла богиня в попытках тщетных.
 
 
Много преданий гласят о бессмертии сына Пелея,
Мать же, Фетида, молчала, и тайну Пелей не изведал.
В пламя ночное печи она погружала младенца незримо,
Днём натирала его благовонной и чистой амброзией.
Только пята, что держала рука, оставалась ранимой,
Костью чужою заменена в теле героя поспешно.
 
 
Песни аэдов твердят, что детей шестерых погубила,
В Стиксе холодном омыть пожелала она Ахиллеса.
Крепко за пяту держала, и стала она лишь одною
Точкой, доступной мечу, как судила суровая Мойра.
Там, где касались персты, не омыли священные воды,
Смертной осталась пята, приносящая горе герою.
 
 
Вот седьмым был славный Ахилл, дитя обещанной славы.
В час, когда мать над котлом его держала за пяту,
Вдруг появился Пелей, возвратившийся с дальней охоты.
Увидев действо сие, он в ужасе громко вскричал,
Вырвал ребёнка из рук матери, разгневанной сильно,
Спас от судьбы, что постигла братьев его злосчастных.
 
 
Разом вспыхнула ярость в очах у богини прекрасной:
«Глупый смертный! — вскричала она, сверкая очами. —
Ты воспрепятствовал мне даровать бессмертье Ахиллу!
Ныне лишь пята его уязвима для смерти осталась,
Там, где держала его, погружая в пламень священный,
Там и найдёт его рок, что от Мойр ему предначертан!»
 
 
Молвив сие, обратилась в волну она пенную морскую,
Прочь устремилась из дома, покинув чертог навсегда.
К старцу морскому Нерею, отцу своему, поспешила,
В глуби морской оплакивать участь своих сыновей.
Мужа Пелея покинув навеки, чтоб больше не видеть
Дом, где изведала столько и счастья, и горя она.
 
 
И всё же не могла Фетида забыть своё чадо,
Что спасён был от пламени, но уязвимым остался.
Втайне следила она за судьбой его первых шагов,
Призраком ночи являясь, скрывая свой лик от людей.
И каждый раз, когда сын её спал, она прикасалась
К нему легко, как дыхание ветра, целуя в чело.
 
 
Быстро бежали года, и рос Пелеид, словно олива,
Крепкий и быстрый стопой, словно ветер в просторных долинах.
Видя, как множится мощь и величие духа в её сыне,
Сердцем Фетида ждала, что настанет година страданий,
Рок призовёт храбреца на дела, что прославят в веках,
Славу стяжает он вечную, там же и встретит кончину.
 
 
Один остался Пелей с младенцем, судьбой отмеченным,
И повелел он кормилицам холить и лелеять дитя.
Вскоре, однако, по совету мудрому вечных богов,
Отдал он сына на воспитание кентавру Хирону,
Чтобы наставил Ахилла во всех искусствах военных,
Чтобы взрастил его мудрым и сильным, достойным славы.
 
 
Слушал внимательно отрок кентавра премудрое слово,
Печенью льва и медвежьим он мозгом питался с рожденья.
В шесть лишь годов он кабанов свирепых в лесах низвергал уж,
Быстрый, как ветер, оленей в горах настигал без собаки.
Славой горел он, в сраженьях копьём и мечом обладая,
Равных не ведал герой в благородном искусстве сраженья.
 
 
Также учил Ахилла Хирон игре на кифаре звонкой
И петь о подвигах славных, что в битвах герои свершали.
Нередко Фетида, богиня морская, их навещала,
Дарами дивными сына любимого щедро осыпая.
Так рос Ахилл под опекой кентавра и матери-богини,
Мужая день ото дня, готовясь к судьбе своей славной.
 
 
На Пелионе крутом, где тучи клубятся седые,
Где по утёсам стремительно скачут потоки вспенённые,
Вырос Ахилл под опекой мудрого сына Кроноса.
Зверя преследовать быстрого, лук натягивать с силою,
Копьём разить без промаха, в беге с ветром сравняться —
Всему учил его Хирон, искусный во всяком умении.
 
 
Травы целебные знать, что раны врачуют глубокие,
Звуки извлекать из форминги, что радуют сердце и разум,
Песнь слагать о деяньях героев, о битвах минувших —
Все эти знания кентавр дал юноше, богами отмеченному.
Муза, поведай, как рос Пелид в обиталище горном,
Как из ребёнка он стал мужем-воином, страх наводящим.
 
 
Звёзды сменяли на небе свой ход, луна полнолицая
Много раз серебрила утёсы и пещеры Пелиона.
Сок из лозы виноградной не раз превращался в вино,
Дивный юноша рос, становясь прекрасным и сильным.
Из рук Хирона он принял оружие: панцирь и шлем,
Щит и копьё могучее, подарок отца его, Пелея.
 
 
Но не будем мы долее слушать о детстве Пелида,
Ибо известны уж многим подвиги мужа великого.
Лучше обратим свой взор к временам, что были до сих пор,
К брачному пиру, где Пелей с бессмертной Фетидой
Сочетался в союзе божественном, ныне воспетом,
Что породил героя, копьём потрясающего, Ахилла.