Buch lesen: "Эмоции"

«Самая большая ошибка, которую мы допускаем в жизни, — это то, что мы думаем, будто у нас ещё много времени».

— Джек Корнфилд (из интерпретаций буддийской мудрости)

ПРОЛОГ

Миша пропустил пас.

Мяч ушёл в сторону. Свисток. Проиграли. Тренер покачал головой и даже не кричал.

Дома отец стоял у окна в коридоре.

— Ну? — спросил он.

— Проиграли, — тихо сказал Миша.

Отец ждал. Миша смотрел в пол, в грязный коврик. Он забыл вытереть ноги. Сейчас он заметил это, но было поздно. Отец тоже заметил.

— Я пропустил пас, — сказал Миша.

Отец выдохнул. Этот выдох был хуже крика. Он поправил галстук перед зеркалом.

— Я думал, я не зря водил тебя на тренировки, — сказал он. — Оказывается, зря.

Он взял портфель, ключи.

— Мусор вынеси.

Дверь закрылась.

На улице было тепло. Солнце садилось, но ещё грело. Клены вдоль тротуара стояли жёлтые. Листья лежали на асфальте — сухие, хрустящие.

Миша пинал их с досадой. С силой. В каждом ударе ногой было: «почему я такой», «почему опять», «почему я не могу как надо». Листья разлетались, а злость на самого себя оставалась в груди, под ребрами.

Он пнул ещё раз, сильнее. И тогда, когда листья разлетелись, он увидел на земле у бордюра что-то золотое.

Он наклонился и увидел ручку. Не простую — с тонким узором, с незнакомыми знаками вдоль корпуса. Она блестела даже в тени, как будто её кто-то только что держал в руках. Он взял её. Тяжёлая, гладкая, чуть тёплая — как живая.

Он оглянулся. Никого. Только жёлтые листья.

Мама говорила: «Чужое брать нельзя». Но это не было похоже на чужое. Словно она ждала, что он пройдёт мимо. Словно она знала.

Он сжал ручку в кулаке. Завтра у отца день рождения. Отец любит красивые вещи. Любит показывать их. Он будет подписывать бумаги на работе, клиенты увидят эту ручку и подумают: «Вот это серьёзный человек». И тогда, может быть, отец посмотрит на него по-другому.

Утром Миша положил ручку в коробку из-под обуви и поставил перед отцом.

Отец открыл коробку. Взял ручку, покрутил, поднёс к свету.

— Где взял?

— Нашёл.

Отец усмехнулся.

— Молодец, что не прошёл мимо.

Он положил ручку в нагрудный карман пиджака. Потом задержал руку и провёл по Мишиной голове.

— Спасибо, сын.

Миша почувствовал, как внутри становится тепло. Не от солнца. От слова «сын».

— Можно поиграть на час?

Отец кивнул.

— Можно. И ещё кусок торта. Ты заслужил.

Отец ушёл на работу. Ручка лежала в портфеле, в отделении для важных бумаг.

Миша сидел в своей комнате, смотрел на монитор и чувствовал, как внутри разливается тепло. Ручка лежала в портфеле отца, но её тепло осталось у него в груди. Сегодня он был хорошим. Хотя бы сегодня.

Глава 1. Блокнот на комоде

Алексей сбросил звонок.

На экране высветилось: «Мама». Он нажал красную кнопку, перевернул телефон экраном вниз. Совещание. Клиенты. Контракты. Всё это было важнее, чем её «Доброе утро».

Через минуту пришло сообщение. Картинка — солнышко и подпись: «Доброе утро, сынок! Хорошего дня!»

Он не выдержал. Схватил телефон, набрал её номер.

— Мам, ну я же говорил! — сказал он резко. — Я занят! Мне многие пишут и звонят, а ты забиваешь мне память в телефоне своими бесполезными картинками. Мне некогда это читать.

В трубке повисла тишина. Потом тихий голос:

— Я просто хотела пожелать тебе доброго утра, сынок. Ты же мой сын.

— Я знаю, что я твой сын. Но я не могу каждое утро отвлекаться. У меня работа. Люди. Контракты. Ты понимаешь?

— Понимаю, — сказала она. — Прости.

Он сбросил звонок.

В тот день она больше не писала.

Через месяц он позвонил ей сам. Впервые за полгода.

Он стоял в коридоре клиники, держал телефон и улыбался. Анна беременна. У него будет ребёнок. Он хотел сказать маме. Она ждала этого столько лет.

Телефон гудел. Длинные гудки. Потом — тишина. «Абонент недоступен».

Он сбросил. Набрал снова. Ничего.

Он звонил ей на следующий день. И через день. И через неделю. Она не брала трубку. Он думал: «, Наверное, уехала», «Телефон разрядился». Он не паниковал. Он был занят: работа, подготовка к рождению ребёнка, переговоры.

Через десять дней он вырвался и поехал к ней сам. Всю дорогу в машине он прокручивал в голове, что скажет. «Я стану отцом», — думал он. — «Она обрадуется. Обнимет. Приготовит свой суп, будет сидеть напротив и улыбаться. Мы никогда не говорили по душам, но сейчас... сейчас я скажу ей всё».

Он поднялся на этаж. Позвонил в дверь. Никто не открыл.

Соседка выглянула из-за двери напротив:

— Вы к Елене Петровне? Вы сын?

— Да. Она не отвечает на звонки.

Соседка отвела глаза.

— Её похоронили на прошлой неделе. Сердце отказало через три дня после того, как ты ей звонил. Скорая приехала, но не успела… Мы пытались вам дозвониться. В её телефоне ваш номер был подписан: «Сынок». Я звонила несколько раз. Вы не брали.

Он стоял в коридоре и не мог дышать. Стены сужались. Он слышал, как стучит кровь в висках.

— Мне нужно войти, — сказал он, сам не узнавая своего голоса.

Соседка протянула ключи.

Квартира была такой же, как всегда. Запах её духов. Дешёвые, те, что она покупала на рынке. На кухне стояла кастрюля с супом — она сварила его в тот день, когда случился приступ. На столе лежали очки. Она всегда забывала их, когда выходила.

Он прошёл в спальню. Маленькая комната, старый комод. На комоде — потёртый блокнот. Рядом — золотая ручка.

Он открыл блокнот.

Первая страница: «Доброе утро, сынок! Не забудь позавтракать». Зачёркнуто. Сбоку приписка: «Не отправила. Он сказал, я отвлекаю».

Вторая: «Как прошёл твой день? Я скучаю». Зачёркнуто. «Не отправила. Он занят, не хочу ему мешать».

Третья. Четвёртая. Пятая.

Все зачёркнуты.

Она писала ему каждое утро. И каждый день вычёркивала. Потому что он сказал: «Не пиши мне ерунду». Потому что боялась. Потому что ждала, что он позвонит сам.

Он перевернул страницу. Последняя запись. Датирована днём, когда её увезла скорая: «Сынок, я тебя очень люблю. Позвони, когда сможешь. Я хочу услышать твой голос. Я подожду». Она не зачеркнула это. Она оставила его, как надежду. Как последнюю просьбу, которую он не услышал.

Он закрыл блокнот и сел на пол. Прислонился спиной к комоду. Часы с кукушкой тикали на стене. Она купила их на рынке двадцать лет назад. Они всё ещё шли. А её нет.

Он сжимал блокнот. Потом перечитал её последние слова. И вдруг, неожиданно, он понял: она не ждала его звонка. Она знала, что он не позвонит. Но она ждала его любви. Просто чтобы он сказал что-то тёплое. А он не сказал.

Он ударил кулаком по полу. Один раз. Потом второй. Потом замер. Боль в костяшках была настоящей. Он смотрел на свои руки. Они были пустыми.

Он сидел на полу и молчал, и время остановилось. Не было цифр, встреч, контрактов. Была только тишина. И пустота.

Он взял ручку с комода. Тяжёлая, гладкая, чуть тёплая — как тогда, в её руке. Он сжал её в кулаке так крепко, что пальцы побелели. Внутри что-то дрогнуло, будто он сжимал не металл, а её руку.

Он долго сидел в этой комнате. Смотрел на стены. На старые обои, которые она клеила сама. На её выцветший халат, висевший на спинке стула. На окно, через которое падал свет.

Он думал о том, как она просыпалась каждое утро, брала блокнот, писала ему, потом зачёркивала. Он думал о том, как она лежала одна в больнице и ждала, что он ответит на звонок. Он думал о том, как она умерла, зная, что он не взял трубку.

Он смотрел на ручку. И вдруг понял: он не может её оставить здесь. Она была частью их последнего разговора. Она была у него в руках, когда он сказал те слова. И она лежала на комоде, когда она умирала.

Он встал, подошёл к комоду, взял её снова. Положил в карман. Она лежала там, у сердца.

Потом он набрал номер Анны.

— Ты где? — спросила она.

Он молчал. В трубке было слышно его дыхание.

— Алло? — повторила она. — Что случилось?

— Мама умерла, — сказал он. — Я не взял трубку.

Пауза. Анна молчала.

— Я.. я еду домой, — сказал он.

Он вышел из квартиры, спустился по лестнице. За спиной осталась дверь, которую он больше никогда не откроет. Перед ним — улица, люди, машины. Всё продолжало жить, а маму не вернуть. Из глаз текли слёзы.

Он шёл к машине. В кармане лежала золотая ручка.