Buch lesen: "Эйгология. Альтернативная история. Сборник лёгких рассказов"

Раздел 1. Современные истории

Осторожно: в этом разделе вы рискуете узнать себя быстрее, чем долистаете до конца абзаца. Никаких эпох и масок — только сегодня, ваш рабочий чат, ваше свидание, ваш внутренний голос, который вы упорно не слушаете.

Здесь плачут в кафе через дорогу от офиса, влюбляются вопреки алгоритму и вдруг понимают о себе то, что раньше боялись произнести вслух даже шёпотом. Если после одной из этих историй вам захочется закрыть телефон и просто подышать — считайте, что мы предупреждали.

1. Антоновка

Бабушка Зоя умерла в августе, в яблочный год.

Антоновки уродилось столько, что ветки подпирали рогатинами, и на девятый день весь дом стоял пропахший ею — не поминками, а яблоком.

Я знала эту семью лет тридцать, с тех пор как мы с Зоей Петровной делили межу и рецепт наливки, так что видела всё, о чём расскажу, своими глазами. А рассказать стоит, потому что история эта — не про дом. Про дом она только с виду.

Наследников осталось двое, внуки. Оля и Марк.

Оля приехала первой и первым делом вымыла бабушкины чашки. Не разобрала, не пересчитала — вымыла и поставила на место, каждую на свой круг, протёртый в буфетной полке за сорок лет. Потом завела часы. Потом нашла в сенях рассохшуюся табуретку, на которой Зоя Петровна ставила таз с вареньем, и весь вечер вклеивала в неё шканты. Табуретке было лет шестьдесят, и проще было купить новую. «Проще, — согласилась Оля, не поднимая головы. — Только на новой она варенье не варила».

Марк приехал через день, обошёл дом кругом, задрал голову, посвистел. К вечеру у него был исписан блокнот: где просела балка, где гниёт венец, сколько стоит поднять крышу и что будет, если веранду разобрать, а на её месте поставить светлую мастерскую в два окна на юг. Глаза у него горели.

Он сел на ту самую табуретку — Оля охнула, — и табуретка, между прочим, выдержала.

«Дом хороший, — сказал Марк. — Из него можно сделать отличный дом».

Вот тут-то всё и началось.

— Из него не надо ничего "делать*" — сказала Оля тихо.

Она всегда говорит тихо, когда всерьёз. — Он уже есть.

— Он уже "был", — сказал Марк. — Крыша течёт, венец гнилой. Если его не трогать, через десять лет он ляжет. Ты этого хочешь?

— Я хочу, чтобы пахло так, как сейчас.

— А я хочу, чтобы здесь можно было жить. Жить, Оль, а не хранить.

Они не кричали. В этой семье вообще не кричат, у них порода такая — ссориться вежливо, отчего только страшнее. Оля назвала Марка про себя — а потом и вслух — человеком без сердца, которому дай волю, он и бабушкину грядку закатает под парковку.

Марк назвал Олю смотрительницей музея, в котором один экспонат — прошлое, и посетителей не бывает. Оба, надо сказать, были несправедливы. И оба — точны.

Потому что я-то видела другое.

Я видела, как Оля в свои тридцать пять варит варенье в медном тазу — не потому, что вкуснее, а потому что в этом тазу его варили до неё, и пока таз на огне, ниточка не порвана. Как она помнит, чей это платок, чья фотография, чей почерк на полях «Науки и жизни» за семьдесят восьмой год. Она держит. Она из тех, кто держит, — и мир, между прочим, не разваливается во многом потому, что такие, как она, его держат. Тихо, даром, не ожидая спасибо.

И я видела, как у Марка загораются глаза не на деньги — на "возможность". Он не дом хотел перестроить, он хотел, чтобы вместо умирающего стало живое. Он всю жизнь такой: в школе разбирал приёмники, которые работали, — чтобы понять и собрать лучше. Мать хваталась за сердце. А он собирал — и они играли чище прежнего. Такие, как Марк, не умеют беречь то, что есть. Зато умеют другое: они превращают. Сожгут полено — но в доме станет тепло. И мир, между прочим, движется вперёд во многом потому, что такие, как он, не могут оставить его как есть.

Дом они в итоге продали.

Знаю, вы ждали, что они помирятся и Марк построит Оле веранду, — в кино так и было бы. В жизни вышло иначе и, пожалуй, честнее.

Оля увезла в свою городскую квартиру буфет, часы и медный таз — и в августе у неё пахнет антоновкой так, что соседи спрашивают рецепт. Марк на свою долю снял помещение и открыл мастерскую — ту самую, в два окна на юг, только в другом месте.

Заходила к нему прошлой зимой: светло, стружкой пахнет, и на стене — бабушкина рогатина, которой подпирали яблоню. «Это зачем?» — спрашиваю. Усмехнулся: «Чтоб помнить, откуда я такой».

А в доме живёт молодая семья. Крышу они подняли. Варенье варят своё, из белого налива. Жизнь, как ей и положено, продолжилась.

Теперь — то, ради чего я всё это рассказала.Кто из них прав, Оля или Марк? Вопрос этот того же сорта - «что лучше — день или ночь»? Есть люди, устроенные для того, чтобы сохранять: беречь, чинить, помнить, держать нить. И есть люди, устроенные для того, чтобы превращать: разбирать, менять, сжигать полено ради тепла, делать из бывшего — будущее.

Первых в называют светлыми, вторых — тёмными, и слова эти — не про добро и зло, что бы ни подсказывал вам язык. Ночь не злее дня. Просто у ночи другая работа.

Беда не в том, что человек тёмный или светлый. Беда — когда он про себя этого не знает и всю жизнь мучается: хранитель кроит себя под преобразователя и виснет на полдороге, преобразователь стыдится своего огня и гасит его до тления. Оба несчастны, и оба — зря.

Если вы, читая про Олю, узнали себя — или, читая про Марка, выдохнули с облегчением «так это нормально?» — то да. Это нормально. Это даже имеет название, и об этом есть целое знание, но о нём — в другой раз. Пока просто спросите себя вечером, без свидетелей: я — держу или превращаю?

Только, чур, не отвечайте так, как вам хотелось бы. Отвечайте так, как есть.