Buch lesen: "Дивный Новый Рим"

Глава 1. Аттия

— Аттия!

Вопль врезается в отдалённый шум сражения. От этого голоса мурашки пробегают вверх по шее и рассыпаются в тёмных волосах. Бой идёт за стенами полукруглого коридора, обрамляющего приёмную залу императорского дворца.

Аттия моргает. Затем ещё раз, как будто яркий свет мешает ей видеть и ориентироваться. Но в коридоре свет тусклый. Не в нём проблема, а в зияющей пустоте в голове, там, где обычно господствуют мысли.

Только что она была в Меркуриалисе на улице Семита Сомниорум, в компании Гортензия, Валерии и Руфина, а в следующее мгновение стоит посреди дворцового коридора.

— Аттия! — судя по звуку, кричавший за её спиной не приближается. Аттия застывает, не обернувшись.

Ощутив чужие руки на талии и плече, она всматривается в человека, который ближе и держит её в объятиях. Его прерывистое дыхание обжигает кожу. Он в светло-серой робе, такие предназначены для узников подвалов в Юстиции. На одежде багровые пятна, тёмные и ещё влажные. Коротко остриженные рыжие волосы слиплись от крови и серой каменной пыли, торчат непокорными прядями. Впалые щёки с россыпью веснушек, которые сейчас проступают, как грязь на мертвенно-бледной коже. На его лице кровавые разводы и след от узкой ладони на щеке.

Имя прорезает пустоту её сознания, как вспышка света: Гай Руфин Фабр! Только очень бледный и похудевший. Руфин держит её и смотрит так же ошалело, как и Аттия на него. Под её пальцами шершавая текстура униформы. Секундными образами она вспоминает дождь на улице, залитой неоновым светом, отряд легионеров, собственное сбившееся дыхание, боль под рёбрами справа — от быстрого бега, и Руфина, отставшего от группы.

— Руки прочь от неё, урод! Отпусти, или я голову с тебя сниму!

Руфин резко отстраняется, отпустив Аттию. На его рукаве остаётся отпечаток такой же, как на лице, и Аттия поднимает руку ладонью кверху. Реальность обретает пугающую ясность. Возле них, вдоль стен, валяется десяток, если не больше, мёртвых тел. И это её, Аттии, руки в крови. Она невольно вытирает ладони о серое с золотом одеяние служащей Юстиции.

В синих глазах Руфина ей видится та же растерянность и ужас, которые сковали и её саму. Он хочет что-то сказать. Губы шевелятся, складываются в немую гримасу, но из пересохшего горла вырывается лишь хриплый стон, тонущий в гуле сирен и далёких взрывов.

Он тоже ничего не понимает.

— АТТИЯ!

Голос надтреснутый, наполненный такой нечеловеческой злостью, что внутренности Аттии сводит холодом. Этот голос не сулит ей ничего хорошего.

Оба — она и Руфин — вздрагивают и резко, почти синхронно, поворачивают головы на звук.

В дальнем конце коридора, залитого мерцающим сине-пурпурным светом аварийного неона, в клубах медленно оседающей пыли, стоит он. Марк Домиций Агенобарб. Муж Аттии.

Его высокая фигура, всегда такая прямая и подтянутая, сейчас слегка сгорблена. Чёрно-золотая форма военного трибуна помята, на рукаве зияет рваный разрез, из которого торчат нити броневой ткани. Лицо, обычно холодное и собранное, — идеальная маска римского офицера — теперь искажено до неузнаваемости гримасой чистой, не сдерживаемой ненависти. Челюсти сжаты, губы — белая полоса, а глаза… Когда-то Аттия считала их красивыми. Сейчас они чёрные, в них отражаются блики аварийных огней. И они прикованы не к ней, не к багровым пятнам на её платье и дрожащим рукам, а только к нему. К Руфину. К мужчине, который только что держал в руках его жену.

Что-то удерживало Домиция, не подпуская его к окровавленной паре, а затем это что-то исчезает, и он делает первый шаг. Подкованный ботинок гулко опускается на залитый мрамор. Потом другой. Он не бежит, а наступает — медленно и неотвратимо. Каждый шаг отдаётся в Аттии глухим ударом под рёбрами.

Руфин замирает. Он с судорожной силой впивается в испачканную ладонь Аттии. На миг ей кажется, что он хочет подтянуть её к себе и спрятаться за ней. Его зрачки сужаются в точки. Он смотрит на неё взглядом приговорённого.

И в нём неозвученная просьба о прощении. Попытка объяснить необъяснимое. И безоговорочное понимание, что всё кончено. Домиций растерзает его прямо здесь, на её глазах, и его кровь зальёт бледное лицо. Смешается с чужой, уже засохшей на коже.

Руфин резко, с силой отталкивает её.

Аттия отступает, ноги подкашиваются, она спотыкается о что-то мягкое и скользкое на полу. Едва не падает на колени в тёмную лужу, растекающуюся из-под тела префекта Публия Лициния Галлиена. Он лежит в нескольких шагах, неестественно скрюченный, с остекленевшими глазами, уставившимися в дымный потолок.

Аттия зажимает рот ладонью. Ей удаётся устоять, но, когда она снова оборачивается к Руфину, его уже нет. Воздух с силой опадает, колышется, как тяжёлый занавес после падения. Потом затихает. А бывший узник подвалов Юстиции испарился.

Аттия остаётся одна посередине длинного коридора. В оглушительном вое сирен, нарастающем за стенами, и треске горящей электроники. Она опускает руки, инстинктивно сжимает пальцы. Бессмысленно ищет опору — то чужое сердце, которое только что исчезло, оставив после себя лишь вопрос.

Что происходит?

Домиций, не сбавляя шага и не меняя выражения лица, проходит последние метры, которые отделяют его от места, где только что был его враг. Его ярость не гаснет, но в ней появляется трещина. Взглядом он скользит по точке исчезновения, по лицу Аттии, застывшему в немом вопросе, по её беспомощно опущенным рукам. Он пересчитывает расклад.

Она только что потеряла последнее, что ещё держало её в реальности, и теперь балансирует на грани.

Марк Домиций Агенобарб не останавливается и не задаёт вопросов. С безжалостной эффективностью, за которую его ценили в легионе, он на ходу меняет цель. Вместо того чтобы неистовствовать, он наклоняется и подхватывает Аттию на руки, прижимает к себе с такой силой, что у неё темнеет в глазах.

— Всё кончено, — его голос хрипит у неё над ухом без единой ноты тепла или облегчения. Слова, больше похожие на приказ, чем на утешение. — Я отвезу тебя домой. Всё кончено.

Аттия прячет лицо в грубой ткани его мундира, пропахшей едким жжёным пластиком и каменной пылью. Его знакомый запах пробивается через смрад меди и гари. От этого контраста ей становится легче.

Её муж — военный трибун. Приверженец закона, иерархии и дисциплины. Многие из Сопротивления назвали бы его злом. Но он — известное зло в мире, где Аттия перестала понимать, что происходит.

Он разворачивается, легко держа её на руках — трофей, вырванный у хаоса. И именно в этот момент из того же бокового прохода, откуда пришёл Домиций, высыпают легионеры.

Их шестеро. Броня чёрного и золотого цвета, испещрённая царапинами и свежими вмятинами, не отражает аварийное освещение. Шлемы с затемнёнными щитками скрывают любые намёки на человечность, превращают их в безликие машины. В их руках угловатые импульсные винтовки — пилумы. С тихим жужжанием оружие активируется. Легионеры наводят его на Домиция. На них.

— Стоять! На землю! Немедленно! Руки за голову! — голос из-под шлема металлический, лишённый эмоций. Голос самой Системы.

Домиций замирает. Аттия чувствует, как он напрягается. Как превращается в стальной канат каждая мышца его спины и рук. Сердце, к которому прижато её ухо, на секунду замедляется, а потом начинает биться с новой, адреналиновой силой. Но его голос, когда он говорит, ровный и властный. Пронизан той сталью, которую даёт только привычка командовать или врождённое право повелевать.

— Опустите оружие, — говорит Домиций и делает паузу, возвращаясь в привычную роль. — Я — Марк Домиций Агенобарб, Старший Военный Трибун Ангустиклавий Восьмого легиона, Молниеносного, Столичной префектуры. Вы только что упустили государственного преступника, мага Руфина Фабра. Он скрылся, использовав запрещённые артефакты. — Его взгляд скользит по щиткам легионеров, не видя глаз, но находя слабые точки, останавливается на старшем по нашивке на плече. — Моя жена — пострадавшая, жертва его чёрной магии и погрома. Она в шоке, ранена и нуждается в срочной медицинской помощи. Ваша задача — найти этого выродка, а не пялиться на меня и мешать эвакуации.

Трибун не ждёт ответа. Он идёт прямо на них. Его уверенность — живая стена, перед которой они рефлекторно отступают. Легионеры молча пропускают его. Дула винтовок опадают. Никто не решается оспорить право трибуна унести свою добычу.

Он несёт жену дальше, по бесконечным, похожим друг на друга, как ячейки улья, коридорам дворца императрицы. Смотровые камеры на стенах ослепли, их линзы треснули. Дымят искрящие панели управления, испускают едкий запах гари. Тела. Тела в форме служащих Юстиции, в броне легионеров, в дорогих помятых костюмах патрициев. Их уже прикрывают брезентом, но багровые лужи проступают сквозь ткань, расползаясь по полу. Повсюду снуют люди. Медики в мятном и медном оказывают помощь пострадавшим. Техники в фиолетовой форме латают повреждения. Легионеры ставят временные блокпосты.

Свет мерцает, ненадолго гаснет. Коридор погружается в кромешную тьму. Потом снова вспыхивают тусклые аварийные фонари. Стерильный голос из динамиков объявляет о полной блокировке секторов и введении комендантского часа. Сирены воют всё ближе, их многослойный звук проходит сквозь стены, ввинчивается в виски, в самое нутро.

Аттия не видит лица Домиция. Только резкую, чисто выбритую линию челюсти, сжатой так, что мышцы на ней перекатываются жёсткими узлами. Капля пота скатывается по его виску, пробиваясь сквозь тонкий слой серой пыли на коже.

Домиций не смотрит на неё и ничего не говорит. Пальцы сильно впиваются в её бок сквозь тонкую окровавленную ткань. Завтра там останутся синяки. Но она не сопротивляется.

Аттия закрывает глаза, пытаясь спрятаться от этого безумия, от цирка ужасов, в который она попала. Но картинки продолжают вспыхивать и прожигать её изнутри, яркие, как молнии. Синие глаза, полные немого ужаса и просьбы о прощении. Искажённое яростью, почти незнакомое лицо мужа. Кровавый пол. Влажный, противоестественный звук исчезающей реальности.

Она знает, подспудно знает, что причастна к этому побоищу, но совершенно не помнит как.

Домиций тем временем выходит на широкую лестницу перед главными воротами дворца. Прохладный воздух немного отрезвляет Аттию. Яркий свет слепит. Только в мягком полумраке гравикара Домиция она осматривается по сторонам. Он устраивает её на сиденье и пристёгивает всеми ремнями — скорее для того, чтобы она не сбежала, чем для безопасности. Шестиугольная площадь с фонтанами, цветами и лужайками заполнена служебным транспортом вигилов, военных и медиков. Люди работают слаженно, как единый механизм.

Аттию отвлекает стук захлопнувшейся двери. Домиций садится не рядом, а напротив неё. Против хода машины, но его это, похоже, не беспокоит. Гравикар начинает движение. Знак военного трибуна Восьмого легиона на стекле позволяет им преодолеть блокпосты без лишних остановок.

Домиций протягивает Аттии платок, но она лишь сжимает его в ладони и жадно осматривается по сторонам, выискивая изменения на дворцовой площади, улицах, огромных голографических экранах, стенах зданий. Вроде всё, как она помнит, но мелкие изменения цепляют глаз, тревожат разум.

— Объяснишь, что произошло? — он обращается к ней так же, как говорил с легионерами во дворце, холодно и повелительно. Аттия несколько раз моргает, переводит взгляд на супруга.

— Я не знаю.

— Незачем мне лгать, Аттия.

В нём тоже есть изменения, которых ещё «вчера» не было. Появилось напряжение в лице, скулы заострились, морщинки окружили глаза.

— Я не знаю, — повторяет она, вглядываясь в Домиция. Понимает, что для таких изменений требуется время. — Какой сегодня день?

— Шесть дней до декабрьских ид.

Аттия тихо выдыхает. Задание, после которого начинается провал в её памяти, было в июне. Значит, она потеряла полгода. Но чьими усилиями? «Туман»? Юстиция? Домиций? Сами сопротивленцы? Или Руфин? Что за вина плескалась в его глазах?

— Какого года? — спрашивает она.

Домиций называет.

Аттия будто получила под дых. Молчит целую минуту, откинувшись на спинку сиденья. Полтора года, а не половину…

— А Инфосеть почему не работает?

— Я думал, ты мне скажешь, — сквозь маску непоколебимого трибуна пробивается беспокойство. За двенадцать лет совместной жизни Аттия не припомнит, чтобы он о ней беспокоился. За тринадцать с половиной, если учитывать провал.

— Она отключилась после второго взрыва. Наверное, маги разрушили серверные хранилища.

Это вряд ли. Сложно придумать тайну, которую Республика хранит ревностнее, чем расположение серверных хранилищ Инфосети, связывающей воедино всех граждан.

Домиций забирает платок и сам стирает с её лица кровь, оставляя розовые полосы на коже.

— Что с тобой?

Аттия отстраняется. Глаза серо-стального цвета в упор смотрят в лицо трибуна, пока она решает, говорить или нет.

— Для меня ещё час назад были июньские календы позапрошлого года, — признаётся она, видя в правде единственный вариант.

Домиций застывает, переваривая новость.

— Грёбаный Руфин! — Он отбрасывает платок в сторону. Его выражение лица меняется. Домиций снова делает это — пересчитывает расклад.