Buch lesen: "Девять жизней на двоих"
Посвящение
Посвящаю любимым родителям, которые с детства познакомили меня с миром. Благодаря вам я рано поняла, что жизнь — это дорога, радость открытий, любовь к дому и бесконечное удивление перед планетой, на которой нам посчастливилось жить.
Эта книга — о странствиях, верности, кошачьей мудрости и о том, что настоящее родство не имеет границ. Она написана для всех, кто умеет слышать сердце дороги и верит, что у любви всегда больше одной жизни.
От автора
В этом романе все главные действующие лица — кошки. Люди появляются здесь лишь тогда, когда действительно важны для пути: это особенные хозяева кошек, редкие Слышащие, умеющие мысленно понимать кошачью речь и отвечать на нее так же тихо и верно. Именно поэтому Моника и Джошуа порой встречают на дороге тех, кто способен услышать не только мяуканье, но и саму душу странника.
Вся история рассказана изнутри опыта Моники и Джошуа: человеческий мир появляется лишь в той мере, в какой его видят, слышат или узнают эти две кошки. Даже когда рядом действуют Проводники или Слышащие, центр повествования остается кошачьим — с запахами, звуками, инстинктами, памятью и тем особым способом понимать любовь и дорогу, который принадлежит только им.
Сквозной мечтой героев становится встреча с заводчицей манчкинов по имени Мария — одной из редких Слышащих. О ней они слышат в разных странах, но всякий раз, приезжая, узнают, что она уже отправилась дальше. Так возникает еще одна дорога внутри дороги: погоня не за человеком, а за надеждой, что однажды судьба сведет вместе всех, кто умеет любить животных и мир.
ЧАСТЬ
I
. РОССИЯ
Россия стала для Моники не только домом, но и первой точкой на карте большой внутренней дороги.
Глава 1. Дом, который помнил снег
В старом петербургском доме на Петроградской стороне зима никогда не входила без разрешения. Она сперва стучалась в окна мелкой ледяной крупой, потом укладывала белые шапки на подоконники, а уже после просачивалась во двор-колодец, где под чугунной лестницей жила одна из самых известных кошачьих семей квартала.
Людям казалось, что здесь просто много кошек. Они видели серебристую Монику, которая по утрам сидела на третьем окне и смотрела на Неву; белую Лилу с золотистыми ушами, обожавшую красные банты; старого полосатого Тихона, чей надорванный левый ус считался среди дворовых котов знаком великой мудрости. Но люди не знали, что под лестницей существовал настоящий дом: с кладовой, мягкими подушками, потайным ходом к чердаку и маленькой библиотекой, где вместо книг хранились карты, билеты, перья птиц, этикетки от гостиничных чемоданов и старые фотографии.
Моника заведовала этим домом с тех пор, как исчезли ее родители. Они были странниками. Мать умела находить дорогу по запаху моря, отец мог по одному звуку определить, какой поезд уходит с Московского вокзала. Однажды они отправились на север и не вернулись. Тихон, отец их отца, принял внучек к себе и с той поры считал путешествия самой опасной болезнью на свете.
— Дорога ничего не обещает, — любил он ворчать. — Дом хотя бы знает твое имя.
Моника никогда не спорила с ним вслух. Она просто смотрела на карту Европы, спрятанную под старой деревянной доской, и думала, что дом знает ее имя слишком хорошо. Настолько хорошо, что иногда ей нечем было дышать.
В тот февральский день во дворе царила суета. Через неделю Лила должна была уехать в новый дом вместе с котом по имени Феликс — ухоженным британцем из квартиры на Каменноостровском проспекте. Он был вежлив, красив, носил ошейник цвета темного вина и презирал помойки, подворотни и все, что нельзя было заранее запланировать.
Лила была счастлива. По крайней мере, так она говорила.
Моника раскладывала подарки: игрушечные мышки, два шерстяных пледа, серебряную мисочку, новую переноску и даже крошечный медальон с выгравированной буквой «Л». Она проверяла список, следила, чтобы ничего не потерялось, и отдавала распоряжения соседским котятам, которые таскали ленты и путались у нее под лапами.
— Ты опять все делаешь сама, — заметил Тихон, появившись из библиотеки.
— Если я не сделаю, никто не сделает.
— Это ты сама всех к этому приучила.
Моника подняла глаза. Старик смотрел сурово, но в желтых глазах была нежность.
— А что потом? — спросил он.
— После чего?
— После отъезда Лилы.
Моника замерла.
За окном проехал трамвай. Стекла чуть задрожали, и этот звук вдруг напомнил ей далекое море, которого она никогда не видела.
— Потом будет весна, — ответила она.
Тихон фыркнул.
— Я спрашиваю не о погоде.
Но Моника уже отвернулась. На другом конце комнаты лежала старая кожаная сумка отца. Из нее торчал уголок карты. По краю карты темнела надпись, сделанная его лапой много лет назад: «Если однажды станет тесно — иди туда, где незнакомо пахнет воздух».
Моника знала эту фразу наизусть.
Вечером, когда дом затих, она поднялась на крышу. Петербург был огромен, холоден и прекрасен. Снег на крышах светился в желтом свете фонарей. Где-то далеко, за домами, гудел поезд.
Моника закрыла глаза.
Ей показалось, что он зовет ее.
Глава 2. Кошка, которой было мало одного окна
Среди отцовских карт и морских билетов Моника однажды нашла пожелтевшую вырезку из журнала о заводчице манчкинов по имени Мария. Говорили, что она не просто разводит удивительных кошек, а умеет слышать их мысли так ясно, словно они произнесены вслух. С тех пор Моника мечтала однажды встретить Марию и узнать у нее, правда ли дорога выбирает своих детей сама.
Тихон только фыркал, когда видел, как Моника бережно разглаживает вырезку лапой. Но даже он однажды признал, что если на свете и есть человек, который поймет кошку-странницу с полуслова, то это, пожалуй, Мария.
Лила относилась к мечтам сестры как к странной привычке — вроде любви к дождевой воде или сна на жестком подоконнике.
— Ты могла бы жить прекрасно, — сказала она утром, пока Моника помогала завязать на ее шее новый голубой бант. — Тихон оставит тебе весь дом. Люди из третьей квартиры тебя обожают. У тебя всегда будет еда, тепло и уважение. Чего тебе еще надо?
— Увидеть, что находится за Московским вокзалом.
— Другие вокзалы, — рассмеялась Лила. — Потом другие дома. Потом еще дома. Везде одно и то же.
Моника не стала отвечать. Она знала: объяснить жажду дороги тому, кто ее не чувствует, невозможно.
После полудня пришел Феликс. Он пах дорогим шампунем и свежей индейкой. На лапе у него был кожаный браслет с маленьким адресником.
— Моника, — произнес он с почтительным наклоном головы, — я хотел поблагодарить тебя за все хлопоты. Лиле невероятно повезло с сестрой.
— И тебе с Лилой.
Феликс довольно улыбнулся.
— Мы собираемся жить спокойно. Без приключений. У нас будет солнечная лоджия, три лежанки и человек, который работает из дома.
— Звучит надежно.
— Надежность недооценивают.
Моника посмотрела на него. Он был именно таким котом, какого Тихон счел бы идеальным: предсказуемым, аккуратным, привязанным к одному месту.
— А ты? — спросил Феликс. — Говорят, ты иногда уходишь на вокзал и сидишь возле поездов.
— Иногда.
— Зачем?
— Слушаю.
— Что?
— Как они уезжают.
Феликс помолчал, будто пытался понять шутку.
— Береги себя, Моника. Мир за двором не слишком ласков к кошкам.
Эту фразу она слышала сотни раз.
В тот вечер Моника снова открыла отцовскую сумку. На самом дне, под фотографиями, лежал плотный конверт. Она раньше его не замечала. На конверте было написано всего одно слово: «Монике».
Внутри оказалась маленькая черно-белая фотография. На ней ее родители сидели на каменном парапете перед незнакомым городом. За их спинами поднималась гора, а дома были выложены из теплого розового камня.
На обороте отец написал: «Ереван. Город, где камни помнят солнце даже ночью. Здесь я впервые понял, что можно скучать по месту еще до того, как его покинешь».
В конверте лежал и другой листок — адрес старого кошачьего приюта при мастерской художника: улица Сарьяна, Ереван.
Моника долго смотрела на фотографию.
Она знала названия сотен городов. Париж, Тбилиси, Рим, Нью-Йорк, Стамбул. Но именно Ереван вдруг перестал быть точкой на карте. Он стал продолжением ее родителей, дверью, которую они когда-то открыли и оставили для нее незапертой.
Тихон нашел ее под утро.
— Что ты задумала?
Моника не стала прятать фотографию.
Старый кот увидел ее и будто сразу постарел еще на несколько лет.
— Нет.
— Я ничего не сказала.
— Но я тебя знаю.
— Тогда ты знаешь, что запрещать бесполезно.
— Моника.
Он произнес ее имя так тихо, что она впервые услышала в нем не приказ, а страх.
— Я не исчезну, — сказала она.
— Так все говорят перед дорогой.
Она подошла и коснулась лбом его лба.
— Я вернусь.
Тихон отвернулся.
— Сначала проводи сестру. Потом будем говорить.
Но Моника уже поняла: разговор состоится. И впервые за многие годы ей показалось, что ее жизнь действительно может измениться.
Глава 3. Тень старой фотографии
В ту ночь Моника не уснула. Она лежала рядом с отцовской сумкой, и ей казалось, что кожаная застежка хранит больше ответов, чем все живые вокруг. Тихон давно ушел в библиотеку, Лила сопела на своей подушке, а за окном мелкий снег цеплялся за стекло. Моника осторожно вынула фотографию родителей и поставила ее перед собой.
На снимке они были моложе, чем она помнила. Отец сидел чуть впереди, будто даже для фотографа не мог перестать смотреть в сторону дороги. Мать касалась его плеча хвостом. За ними — Ереван, розовый камень, теплый свет и гора, которую Моника пока знала только по чужим словам.
— Вы ведь тоже когда-то боялись? — прошептала она, хотя отвечать было некому.
Тихон услышал. Старый кот появился в дверях так бесшумно, что Моника вздрогнула.
— Они боялись постоянно, — сказал он. — Просто твой отец считал, что страх — это плохая причина оставаться на месте.
Моника подняла голову.
— Ты никогда не рассказывал, какими они были до нас.
— Потому что я сердился.
— На них?
— На дорогу. На него. На себя. На все сразу.
Он тяжело устроился рядом. Некоторое время они молчали. Потом Тихон сам потянул к себе сумку и когтем открыл внутренний карман, которого Моника прежде не замечала. Из него выпал тонкий сверток — несколько выцветших снимков, связанных ниткой.
На первом родители стояли на крыше московского дома. За ними тянулся широкий проспект, по которому ползли машины, а вдали высились одинаковые дома. На обороте было написано: «Ленинский. Здесь мы впервые встретили человека, который услышал нас обоих одновременно».
На втором — зимний двор, низкие кусты, длинный жилой дом и черная кошка на подоконнике. Подпись: «Обручева. Ночная станция Проводников».
Третья фотография оказалась почти пустой: темная лестница, металлическая дверь и кусочек синей стены. Но на обороте отец оставил несколько слов: «Если однажды придется искать путь через Москву, иди не туда, где вокзалы, а туда, где тебя ждут».
Моника перечитала дважды.
— Почему ты не показывал?
Тихон отвернулся.
— Потому что когда твой отец пропал, я решил, что сожгу все его карты.
— Но не сжег.
— Не смог.
Старый кот погладил лапой край фотографии.
— Роланд умел приводить домой весь мир. Он возвращался из поездки и через два часа под лестницей уже сидели какие-то совершенно незнакомые коты, люди, собаки, один раз даже ворона с поврежденным крылом. Твоя мать Элиза ругалась, что он превращает дом в вокзал. Потом сама находила всем миски.
Моника улыбнулась.
Имена родителей редко произносили вслух. Для нее они давно стали почти легендой: «мама», «папа», «странники». Услышать «Роланд» и «Элиза» было странно. И хорошо.
— Они познакомились в дороге?
— Нет. В Петербурге. На самой скучной улице, какую только можно представить. Роланд тогда был уверен, что никогда не заведет семью. Элиза была уверена, что никогда не станет жить с котом, который не умеет возвращаться к ужину. Через год они спорили, куда ехать после Еревана.
— Кто победил?
— Оба. Поехали в третье место.
Тихон усмехнулся, но улыбка быстро исчезла.
— Твоя мать умела слышать людей лучше, чем большинство кошек. Не мысли — нет. Она просто замечала то, что они скрывали голосом. А отец доверял Слышащим. Именно через них они проходили границы.
— Значит, Слышащие существовали и тогда?
— Они существовали всегда. Просто раньше их называли иначе. Кто-то говорил — «люди с тихим слухом», кто-то — «двуногие, которые понимают». Проводники собирали их адреса отдельно и никому не отдавали целиком.
Моника посмотрела на фотографию с улицы Обручева.
— Там до сих пор станция?
— Не знаю. Москва меняется быстрее, чем кошки успевают запоминать крыши.
— Но Семен знает?
Тихон вздохнул.
— Конечно знает. Поэтому я и отправляю тебя к нему.
— Отправляешь?
— Не цепляйся к словам.
Моника снова разложила снимки. Теперь дорога до Еревана перестала быть прямой линией. На ней появилась Москва, а в Москве — два адреса, связанные с ее родителями. Она почувствовала знакомое возбуждение: мир вдруг сделался глубже, словно за видимой картой обнаружилась еще одна.
— А Мария? — спросила она. — Родители могли ее знать?
Тихон задумался.
— Не думаю. Тогда она была совсем молодой. Но твой отец однажды привез из Москвы заметку о манчкинах. Он смеялся, говорил, что короткие лапы никогда не мешали ни одной кошке иметь большие планы.
Моника фыркнула.
— Похоже на него.
— Ты слишком хорошо его понимаешь, хотя почти не помнишь.
— Может, поэтому и хочу ехать.
Тихон не ответил. Потом медленно поднялся.
— Запомни одну вещь. Не пытайся превратить родителей в маршрут. Если будешь ставить лапу точно в каждый их след, однажды обнаружишь, что собственной дороги у тебя нет.
— Арсен потом скажет мне то же самое?
— Если он еще не поглупел.
— Ты его знаешь?
— Я знаю всех, кто когда-нибудь позволял твоему отцу спать на столе.
Моника рассмеялась.
Перед уходом Тихон остановился.
— И еще. На Обручева, если станция жива, спроси кошку по имени Рута. Если ее нет — не задавай лишних вопросов. У Проводников бывает прошлое, которое лучше не вытаскивать на свет без разрешения.
— А что случилось?
— Вот именно об этом я и сказал.
Он ушел.
Моника еще долго смотрела на три снимка. Петербург за окном был знаком до последней водосточной трубы, но теперь даже он казался началом большого рисунка. Она прикрепила фотографии к внутренней стороне отцовской сумки и впервые подумала не о том, куда уедет.
Она подумала о том, сколько невидимых существ помогали ее родителям возвращаться живыми.
Утром Лила увидела снимки.
— Ты действительно поедешь через Москву?
— Да.
— А если там никого не осталось?
— Тогда узнаю, что никого не осталось.
— А если узнаешь что-то плохое про родителей?
Моника замерла.
Этого вопроса она себе не задавала.
— Тогда это все равно будут мои родители.
Лила долго смотрела на нее.
— Знаешь, я раньше думала, что тебе нужны красивые города. А тебе, кажется, нужны ответы.
— Иногда это одно и то же.
— Нет, — сказала Лила. — Красивый город можно сфотографировать и уехать. С ответом потом приходится жить.
Моника удивленно подняла уши.
— Откуда у тебя сегодня столько мудрости?
— Я выхожу замуж. Мне положено.
Они обе рассмеялись.
Но слова сестры остались с Моникой. Она еще не знала, что впереди ей придется найти ответы, которые захочется забыть, и вопросы, которые окажутся важнее любого ответа.
Пока же у нее были три фотографии, жетон Проводников и билет на юг.
Для начала этого было достаточно.
Глава 4. Прощание с Лилой
День отъезда Лилы выдался солнечным и очень холодным. Во дворе хрустел снег, а на крышах сидели голуби, наблюдая за церемонией с тем же любопытством, с каким люди смотрят чужие свадьбы.
Лилу унесут недалеко — всего через несколько кварталов. Но в кошачьем мире расстояния измерялись не километрами. Новый дом означал новые запахи, новые правила, новую территорию и, самое главное, новую жизнь.
Феликс пришел с человеком — высокой женщиной в сером пальто. Она поставила на снег большую переноску с мягким пледом. Лила кружилась вокруг нее, то радостная, то внезапно испуганная.
— Ты точно будешь приходить? — спросила она Монику уже в третий раз.
— Конечно.
— И если мне там не понравится?
— Вернешься.
— Феликс говорит, надо привыкнуть.
— Привыкать можно только к тому, что не ломает тебя.
Лила нахмурилась.
— Ты всегда говоришь слишком серьезно.
— Кто-то в нашей семье должен.
Они обе рассмеялись.
Тихон стоял рядом, делая вид, что происходящее его не трогает. Но когда Лила подошла прощаться, он долго вылизывал ей макушку, как делал, когда она была котенком.
— Не позволяй никому решать за тебя, — пробурчал он.
— Даже Феликсу?
— Особенно Феликсу.
Феликс сделал вид, что не слышал.
Когда дверца переноски закрылась, Лила внезапно прижала лапу к решетке. Моника приложила свою с другой стороны. Несколько секунд они смотрели друг на друга.
И в этот момент Моника поняла, что столько лет жила не только ради сестры — она пряталась за заботой о ней. Пока Лила была маленькой, Монике не нужно было отвечать на вопрос, чего хочет она сама.
Машина уехала.
Во дворе стало тихо.
Тихон медленно вернулся под лестницу, а Моника осталась на снегу. Впервые никто не звал ее проверить миски, найти потерянную ленту, успокоить Лилу или договориться с соседями.
Свобода оказалась не легкой и радостной.
Она была пугающе пустой.
Вечером Тихон открыл библиотеку и положил перед Моникой старый жестяной жетон.
— Что это?
— Метка Проводников.
Моника подняла голову.
О Проводниках знали все путешествующие кошки. Это была сеть людей и животных, которые помогали друг другу пересекать страны. Кто-то устраивал место в поезде, кто-то вез на машине, кто-то оформлял настоящие ветеринарные документы для тех кошек, у которых были люди. В больших городах существовали тайные станции: квартиры, мастерские, книжные магазины, гостиничные подвалы.
Среди людей Проводников существовал особый круг — Слышащие. Их было мало. Для остальных человек слышал в кошачьей речи только мурлыканье, мяуканье и шорох когтей, но Слышащие улавливали мысль целиком: не отдельные слова, а смысл, настроение и даже то, что кошка пыталась скрыть. Кошки отвечали им так же — без голоса, прямо в сознании. Именно поэтому Проводники доверяли Слышащим самые трудные маршруты. Они могли спросить, больно ли животному, чего оно боится, куда хочет попасть, и не решать его судьбу за него.
— Откуда он у тебя?
— От твоего отца.
Сердце Моники забилось быстрее.
— Ты все это время хранил его?
— Я надеялся, что он больше никому не понадобится.
— Но дал мне.
— Я еще ничего не дал. — Тихон прижал жетон лапой. — Послушай меня. Ты поедешь не потому, что тебе скучно. И не потому, что хочешь доказать, будто не похожа на Лилу. Ты поедешь только если готова отвечать за себя.
— Готова.
— Не перебивай. В дороге никто не обязан тебя спасать. В чужом городе твоя гордость ничего не стоит. Учись просить помощи. Не доверяй красивым словам. И возвращайся, если почувствуешь настоящую опасность.
Моника молчала.
— И последнее, — сказал Тихон. — Не влюбляйся в странника.
Она удивленно рассмеялась.
— Почему именно это?
— Потому что один странник уже разрушил мне сердце. Твой отец.
— Он был твоим сыном.
— Именно.
Старый кот подвинул жетон к ней.
— До Еревана есть путь через Москву. На Казанском вокзале спросишь рыжего кота Семена. Покажешь метку. Он знает дальше.
Моника смотрела на жетон, не касаясь его.
— Ты меня отпускаешь?
Тихон отвернулся к окну.
— Нет. Я признаю, что удержать тебя не смогу.
Для него это было почти одно и то же.
