Buch lesen: "Десять лет до капитуляции"

Пролог

Говорят, в момент большого взрыва вселенная была размером с горошину. Вся материя, все будущие звезды, галактики, океаны и человеческие разочарования были спрессованы в одну бесконечно плотную, невыносимо горячую точку.

Мой личный большой взрыв произошел в первый вторник сентября две тысячи девятого года на третьем этаже средней школы «Вест-Лейк Хай» в пригороде Остина, штат Техас. Моя вселенная тогда пахла дешевым линолеумом, хлоркой из бассейна и липким неоновым соком из автомата за пятьдесят центов. И она расширялась с пугающей скоростью.

Я верю в физику. Мне всегда казалось, что если ты понимаешь законы, по которым движутся тела, падают яблоки и сталкиваются тектонические плиты, тебя невозможно застать врасплох. Физика предсказуема. Если на объект действует сила, он дает сдачи с точно таким же вектором и амплитудой. Это называется третьим законом Ньютона.

Чего Ньютон не учел, так это тринадцатилетних подростков с уязвленным эго и слишком высоким уровнем IQ.

Когда Кристиан Миллер с грохотом уничтожил три месяца моей жизни, превратив макет Солнечной системы в кучу прессованного картона и пенопластовой крошки, я не увидела в этом случайность. Мой тринадцатилетний мозг, воспитанный матерью-банкиром и отцом-инженером, мгновенно классифицировал его как аномалию. Угрозу. Объект, который необходимо изолировать, изучить и подавить, чтобы восстановить баланс сил.

— Ты об этом пожалеешь, Миллер, — сказала я тогда, вытирая рукавом блузки липкий синий сок со своих пальцев.

Он в ответ лишь ухмыльнулся — той самой ленивой, небрежной улыбкой парня, чей отец спонсировал ремонт школьного стадиона. Ухмылкой человека, который твердо знал: в этом городе ему простят абсолютно все.

— Удачи, принцесса, — бросил он, подбирая свой лонгборд.

Мы не знали, что в этот самый момент, среди руин моего школьного проекта и брызг черничной газировки на его новеньких «джорданах», мы запустили изматывающий, грандиозный механизм. Десятилетнюю цепную реакцию. Мы стали друг для друга солнцем и землей, гравитацией и сопротивлением воздуха. Каждый наш день начинался с одной единственной цели — найти врага в толпе, просчитать траекторию его движения и нанести удар. Мы выросли на этой ненависти. Она стала нашей зоной комфорта, нашей личной системой координат. Мы соревновались за оценки, за популярность, за лучшие места на парковке, за право дышать воздухом Техаса, а потом — Массачусетса. Между нами летели такие искры, что вокруг нас буквально трещал воздух, но мы оба были слишком слепы, слишком горды и слишком упрямы, чтобы увидеть очевидное.

Мы были абсолютно, железобетонно уверены, что презираем друг друга. И эта уверенность защищала нас лучше любого бронежилета. Пока мы не оказались на заднем дворе в Хэмптонсе, и броня не дала течь.

Глава 1. Теория большого взрыва.

Мне было тринадцать, и я не просто шла по коридору — я несла в руках хрупкую конструкцию своего безупречного будущего. Это был макет Солнечной системы, над которым я корпела все летние каникулы. Пока мои ровесники тусовались на искусственных пляжах озера Трэвис, я вырисовывала акрилом кольца Сатурна и высчитывала пропорции орбит из папье-маше. Мне нужен был идеальный балл у мисс Гаррисон, которая возглавляла не только кафедру естественных наук, но и приемную комиссию для одаренных детей. В семье Вэнс, где моя мать руководила филиалом «Chase Bank», а отец каждое воскресенье проверял хронометраж моих тренировок по теннису, оценка «А» была единственным билетом на право ужинать за общим столом. Ошибка для меня приравнивалась к позору.

В этот самый момент в левое крыло коридора влетел Кристиан Миллер. На скейте.

Разумеется, это нарушало примерно десяток школьных правил, но Крис — обладатель растрепанных каштановых волос, вечных синяков на коленях и статуса сына главного застройщика округа — плевал на устав. Он был ходячим стихийным бедствием. Заметив меня в дверях кабинета химии, он попытался эффектно затормозить, сделав резкий разворот, но колесо его лонгборда намертво заклинило на стыке старого линолеума.

Секунда — и мой идеальный мир разорвало в клочья.

Раздался грохот, мой оглушительный крик и хруст ломающегося пенопласта. Мой макет буквально рассыпался на атомы. Многострадальный Сатурн с треском улетел под шкаф с химреактивами, Марс покатился под ноги столпившихся черлидеров, а Земля превратилась в лепешку под колесом его доски.

— Смотри, куда прешь, придурок! — выкрикнула я. Голос предательски дрогнул от подступающих слез и дикой, удушающей ярости. Я смотрела на руины своего лета. — Ты хоть понимаешь, сколько я это делала?!

— А ты не стой на пути со своим мусором, Вэнс, — огрызнулся он.

Я успела заметить, как он поморщился, потирая ушибленное плечо, и в его темно-карих глазах на долю секунды мелькнула глупая мальчишеская беспомощность. Но вокруг уже собиралась толпа. Парни из футбольной команды начали улюлюкать. Показать слабость для Кристиана Миллера означало умереть, поэтому он быстро нацепил свою самую наглую, отвратительную ухмылку и демонстративно пнул ногой укатившийся под его кроссовок Юпитер.

В этот момент я поняла, что такое настоящая ненависть. Она была обжигающе холодной. В моей правой руке был зажат пластиковый стакан с ярко-синей черничной газировкой из автомата. Я не думала ни секунды. Я просто вылила липкую, ледяную жидкость прямо на его новые, белоснежные Air Jordan, которые его отец только вчера привез ему из Далласа.

Коридор замер. Крис опустил взгляд на свои испорченные кроссовки, и его челюсть сжалась так, что заходили желваки.— Ты об этом пожалеешь, Вэнс, — процедил он, сделав шаг ко мне.

— Удачи, Миллер, — бросила я, развернулась и пошла прочь по обломкам планет.

Я не знала тогда, что этот синий сок и растоптанный пластик станут объявлением войны, которая затянется на десять лет. Войны, в которой искры между нами будут лететь с такой силой, что все вокруг будут считать нас заклятыми врагами. И самое забавное — мы сами верили в это больше всех.

Глава 2. Искусство партизанской войны

К пятнадцати годам наша неприязнь оформилась в отточенную, изощренную стратегию. Мы больше не бросались едой в столовой и не обзывались в коридорах — это было слишком примитивно для «Вест-Лейк Хай». Мы научились бить по самому дорогому: по репутации, оценкам и социальному статусу.

Крис стал лицом школьной баскетбольной команды, а я возглавила дискуссионный клуб и вошла в ученический совет. Мы разделили школу на две сферы влияния, но наши орбиты пересекались каждый божий день, и каждое это пересечение напоминало проверку систем ПВО.

— Эй, Вэнс, — Крис лениво прислонился к моему шкафчику, когда я пыталась достать тяжелый учебник по продвинутой истории. На нем была эта дурацкая сине-белая куртка леттермана, от которой сохла половина девчонок школы. — Слышал, твоя петиция о введении обязательной школьной формы провалилась. Какая жалость. Я уже присмотрел себе серый галстук в тон твоей кислой мине.

Я с грохотом захлопнула дверцу шкафчика, едва не прищемив его длинные пальцы. Крис даже не шелохнулся. Он продолжал крутить на указательном пальце ключи от своего новенького «Джипа» — еще одного подарка его отца за какую-то там победу в матче.

— Моя петиция была о стандартизации дресс-кода для официальных мероприятий, Миллер, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. Я специально обула туфли на небольшом каблуке, чтобы не чувствовать себя карликом рядом с его ростом под два метра. — Но я понимаю, почему для тебя это слишком сложно. Текст длиннее трех предложений вызывает у тебя мигрень. Как твои успехи по литературе? Мистер Дэвис сказал, что если ты завалишь эссе по «Великому Гэтсби», то твой следующий матч ты проведешь на скамейке запасных в качестве чирлидера.

Его улыбка на мгновение померкла. Я попала в цель. Крис ненавидел литературу, а Гэтсби казался ему «занудным типом с кучей лишних денег».

— Я справлюсь с Гэтсби быстрее, чем ты найдешь себе пару на осенний бал, железная леди, — бросил он, отталкиваясь от шкафчика. — По крайней мере, у Фитцджеральда была хоть какая-то страсть. Тебе это слово знакомо только из словаря Мерриама-Вебстера.

— Пошел ты, Миллер.— После тебя, Вэнс.

Мы расходились, и я чувствовала, как у меня горят щеки. Это была чистая, незамутненная злость. Он бесил меня до дрожи в суставах. Его манера растягивать слова, его уверенность в том, что мир вращается вокруг его баскетбольного мяча, его привычка называть меня «железной леди» — все это заставляло меня работать вдвое усерднее. Я должна была сдать SAT на максимальный балл просто для того, чтобы увидеть его лицо, когда на доске почета вывесят списки.

Но у нашей войны, при всей ее жестокости, было одно странное правило: это была наша война. Закрытая экосистема.

В конце десятого класса, перед Днем Благодарения, школа устроила традиционный благотворительный обед. Я сидела за длинным столом в столовой, окруженная ребятами из дискуссионного клуба, и судорожно повторяла тезисы для предстоящих дебатов. В этот момент рядом со мной приземлился Патрик Коллинз — заносчивый тайт-энд из футбольной команды, который считал себя главным альфа-самцом школы.

— Эй, Вэнс, — Патрик бесцеремонно придвинул свой поднос к моему ноутбуку. — Слышал, ты опять строчишь жалобу директору на шум в раздевалках? Тебе не кажется, что тебе нужно немного… расслабиться? Твоя задница выглядит слишком напряженной в этих юбках-карандашах. Может, сходим в кино? Обещаю, я помогу тебе забыть про твои графики.